Неправильное

Что-то щекотало нос. Леви фыркнул, проснулся и с неохотой разлепил веки. Вокруг было золото. Золото первых солнечных лучей, расчерчивающих стену сквозь квадраты оконной рамы. Золотистые пылинки, кружащиеся в утреннем свете и раздражающие самим своим существованием. Золотящиеся волосы прямо перед лицом. Кажется, во сне Леви умудрился всползти в изголовье и устроился, обхватив рукой голову Эрвина и уткнувшись носом в его макушку. Далеко не самая странная позиция, в которой он пробуждался: иногда Леви обнаруживал себя лежащим поперёк Эрвина, или цепляющимся за его колено, или — это случалось довольно часто — бесцеремонно запустившим руку ему между бёдер. Эрвин уже не спал — дышал ровно, но беспокойно. Он всегда слишком много беспокоился, хоть и не показывал этого на людях. Беспокоился о судьбах мира, о своих подчинённых, о предстоящих вылазках, а сейчас — о том, чтобы не разбудить Леви. Леви дёрнул носом и немного отодвинулся, чтобы светлые волосы не лезли в лицо. Тёплое дыхание на его предплечье тут же прервалось; Эрвин застыл, опасаясь нарушить чужой сон.  — Не сплю я, — хриплым со сна голосом произнёс Леви и сполз пониже, укладываясь лицом на мятую подушку. Эрвин обернулся; их глаза теперь были на одном уровне. Одна из вещей, за которые Леви любил постель: тут нельзя быть выше или ниже друг друга. Можно быть сверху или снизу, но одно движение — и всё переворачивается. А ещё — это был их личный маленький мирок вседозволенности, где не существовало ни званий, ни субординации, хотя Леви пренебрегал ими и в рабочей повседневности. Не существовало никаких правил, разрешено было всё, что угодно. Вероятно, именно поэтому Эрвин потянулся навстречу и прислонился лбом к его лбу. Тёплый, с ясным взором, прекрасный, как рассвет.  — Доброе утро, — шепнул он. Доброе ли? Действительно ли он так думал? Позавчера они похоронили девятнадцать человек. Поставки провизии задерживались. Финансирование ужали. Крыша в западном крыле дала течь. Сегодня командора ждала куча бумажной работы, а он на вылазке умудрился сломать большой палец и не мог толком держать ручку. Леви готов был помочь в меру своих возможностей — он уже отлично умел подделывать почерк Смита — но… неужели тот действительно считал это утро добрым?  — Ты правда так думаешь? — скептически осведомился Леви. — Доброе? Во взгляде Эрвина отразилось удивление, и он, потянувшись, бережно коснулся щеки Леви шероховатыми подушечками пальцев и грубой поверхностью бинта.  — Конечно, доброе, — ответил он. — Ты ведь здесь. Леви цыкнул, отбросил его руку и отодвинулся.  — Опять телячьи нежности, — сказал он. — Эрвин. Тебе сейчас хорошо, уютно. Мне тоже. А Мартин, вернее, то, что от него осталось, лежит в гробу. Мартин прослужил в отряде Леви почти год. Это был отличный парень. Сообразительный, понятливый, и с УПМ обращался недурно. С тех пор, как Эрвин повысил Леви до капитана и позволил ему самостоятельно подбирать подчинённых, Леви не потерял ни одного солдата. Он не набирал большой отряд, потому как не создан был ни для командования, ни для командной работы. Но о тех, кого выбирал, заботился со всем усердием. Тренировал тщательнее прочих, а на вылазках глаз не спускал, даже в простой ситуации стараясь оставаться поблизости и держать всё под контролем. А вчера Мартин погиб. Он не был каким-то особенным… Вернее, был, потому что для Леви каждый человек, доверившийся ему, был особенным. Но он погиб. Первый павший подчинённый. Первая кровь на руках Леви, как командира. Он стремился защитить каждого, кого мог, успеть сберечь любую жизнь, какую был способен. Но отчего-то потеря человека из личного отряда полоснула сильнее, ярче, больнее. Леви сам не осознавал этого до сих пор, но кажется, он испытывал за собственных солдат куда бо́льшую ответственность, чем думал. И относился к ним едва ли не с родительским покровительством. Но в очередной раз оказался бессилен. Не смог. Не успел. — Ты редко падаешь в философию, — осторожно заметил Эрвин.  — Потому что замороченнейший командор человечества сегодня не философствует, а лезет ласкаться, — буркнул Леви. — Должен же кто-то поставить тебя на место. Эрвин заинтересованно и вместе с тем обеспокоенно хмыкнул, оперся локтем о свою подушку и подпер подбородок ладонью.  — Считаешь, из-за гибели нескольких солдат мы навсегда теряем право наслаждаться жизнью? — серьёзно переспросил он. Леви нахмурился, подбирая слова. Обычно они оказывались в зеркально обратной ситуации в подобных диалогах. Леви убеждал, что Эрвин ни в чём не виноват и всё делает правильно, что павшие солдаты были очередной ступенью на пути к достижению искомой Разведывательным отрядом свободы, что ни в коем разе нельзя отступаться, складывать руки, и что всегда есть несколько прекрасных способов отвлечься, и один из них исполним очень легко и быстро, стоит только запереть дверь кабинета и спустить штаны. Теперь они поменялись местами. И Леви понятия не имел, как Эрвин не выталкивал его за дверь в дни собственной замороченности.  — Я… — начал он и задумался, подбирая слова. — Не обижайся. Мне иногда кажется, что мы поступаем неправильно. Вчера Эрвин выслушал его отчаянный монолог со всей возможной заботливостью. Обнял, позволив Леви по-детски вжаться лицом в его грудь и заснуть, слушая над ухом тихий успокаивающий шёпот, убеждающий, что всё хорошо. Ночью Леви поверил этому шёпоту, слишком устав от волнений. Но сегодня тревоги вернулись. И отчего-то накатили на самое больное.  — Что, если в следующий раз умрёшь ты? — буркнул Леви, опуская взгляд. — Эрвин, нам следовало бы прекратить, пока не стало слишком поздно. Я не смогу, я не вынесу, и даже если мы решим разойтись, ночью я всё равно приду к твоей двери. Но ощущение неправильности… Оно угнетает, знаешь? Мы таимся, прячемся, крадёмся, словно преступники. Будто скрываем что-то мерзкое и постыдное. Если то, что между нами — мерзко и постыдно, то зачем мы..? Почему мы..? Ты, я. Почему, Эрвин? Под конец он скатился к чуть слышному шёпоту, пряча виноватый взгляд. И тут же пожалел о сказанном. Он не хотел говорить подобного, не хотел осуждать то, что между ними происходило; он нуждался в этом всем своим существом. Нуждался в Эрвине, как в воздухе, чтобы дышать. Но кажется, негативные мысли и скверный сон, приснившийся под утро, перевернули всё в голове и нагнали какой-то тоски. Отчего самое главное, единственно ценное, что Леви имел, привиделось ему неправильным. Эрвин вздохнул снова, на сей раз тяжело, задумчиво. Сгрёб Леви свободной ручищей, притягивая ближе и крепко обнимая. Леви хотел заворчать, но уступил, сдался, прильнул к горячей коже, под которой, за крепкими рёбрами, неровно билось большое бесстрашное сердце. «Что, если Эрвин согласится? — подумалось ему. — Вдруг и он считает наши отношения неправильными? Вдруг скажет, что нам действительно стоит разойтись?! Может, мы лежим так в последний раз?!» Паника затопила сознание, и Леви, обхватив Эрвина рукой поперёк туловища, крепче вжался в него, ощущая себя жалким, потерянным ребёнком. Эрвин заговорил, но голос его был мягок, твёрд и спокоен.  — Я думал над этим слишком много, — сказал он. — Над правильностью и неправильностью своих к тебе чувств, Леви. Думал ещё до того, как впервые поцеловал тебя. Ты даже не представляешь, какие терзания совести я испытывал, каким виноватым себя ощущал за глупую влюблённость. Кругом были кровь и смерть, а я чувствовал себя счастливым, стоило поймать твой взгляд.  — И куда смотрит твоя совесть сейчас? — уточнил Леви. Он ненавидел, когда Эрвин брал на себя вину за всё подряд, но сейчас не мог не спросить. Эрвин легко вздохнул, подцепил прядку чёрных волос и нежно перебрал её в пальцах.  — Насчёт наших отношений — моя совесть молчит, — признался он, смотря на Леви с печальным любованием. — Я чувствую вину, потому что веду тебя в ад. Чувствую вину за то, что не достоин тебя. Но я не испытываю ни капли вины от того, что люблю тебя. Ни на секунду с тех пор, как ты ответил мне взаимностью. Леви вывернулся из объятий, перекатился на спину. Койка была слишком узкой, и он ударился плечом о холодную стену. Завозился, устраиваясь поудобнее. Внутри ему было ужасно неудобно, как и каждый раз, когда Эрвин заговаривал о любви столь свободно.  — Когда мы сошлись, — произнёс тот глубокомысленно, — через три месяца пала Мария. Сущий кошмар, безнадёжность, чувство бессилия. И нежданно свалившийся командорский пост. Ответственность, обязанности, слишком много всего. Но рядом со мной был ты, Леви. Был другом, поддержкой, константой. Был тем, в чьих объятьях можно забыться, отвернуться от реальности, хотя бы на час утонуть в твоих словах, прикосновениях, поцелуях. Я чувствую вину за то, что использовал тебя для собственного успокоения и отвлечения. Но ни разу не испытал вины за то, что я тебя полюбил. Леви вздохнул.  — Использовал? — переспросил он. — Эрвин. Это я тебя использую по сей день. Использую, потому что хочу быть хоть кем-то. В Подземном городе ребята из шайки меня уважали, но это не то. Будь на моём месте другой — для них не имело бы значения. Я не был пустым местом для Фарлана с Изабель, но теперь они мертвы. Я никому не нужен. Я ничего не умею, кроме как драться и убивать. А ты нашёл этому применение. Ты сделал так, что меня, беспородного выродка, принимают даже в столичных особняках, и слуги открывают предо мной двери. Моё имя знают на улицах, и даже продавец мётел делает мне скидку. Из убийцы ты превратил меня в героя. Но что гораздо важнее — рядом с тобой я не чувствую себя пустым местом. Мне плевать на титулы и звания; рядом с тобой я готов быть даже последним изгоем. Потому что ты ценишь во мне нечто большее, чем навыки или силу. Видишь во мне человека. Другие разведчики тоже, иногда. Особенно очкастая. Но ты… Услышав, что Эрвин затаил дыхание, прислушиваясь к откровениям, Леви закрыл рот. Мысленно упрекнул себя за то, что слишком разговорился, изнеженный спросонья касаниями и признаниями.  — Конечно, я вижу в тебе человека, — улыбнувшись, сказал Эрвин, поняв, что продолжения монолога не будет. — Я ценю тебя как солдата и воина, но полюбил я того, кто скрыт за ними. И даже если титаны пооткусывают тебе все руки и ноги, я не стану любить тебя меньше.  — Отвратная перспектива, — фыркнул Леви, прикинув, что при такой травме он станет вдвое ниже, чем сейчас. — Я даже не смогу сопротивляться, когда ты решишь меня полапать.  — Ты и сейчас не сопротивляешься, — с доброй насмешкой заметил Эрвин. — К тому же, обычно это ты лезешь меня лапать, а не наоборот.  — Я не смогу тебя лапать без рук и ног, — притворно огорчился Леви. — Буду валяться весь день и командовать. Он прикрылся цинизмом, как всегда. Но в груди щемило от произнесённых Эрвином слов. «Я не стану любить тебя меньше», — сказал он. Это было выше понимания Леви, раскалывало его восприятие, показывая, что чувства Эрвина к нему куда сильнее, чем он мог бы сам для себя допустить. Это дезориентировало, пугало и восхищало одновременно. «Не ты меня не заслуживаешь, Эрвин Смит, — подумал он. — Это я не заслуживаю тебя». Но произнести вслух не посмел. Ему казалось, принизить себя перед Эрвином — значило разрушить установившиеся между ними отношения, сломать в них основу, незыблемую опору. Эрвин никогда не ставил Леви ниже себя. Даже отданный приказ Леви мог оспорить, потребовав пояснений необходимости тех или иных действий. Когда нужно было сделать что-то из ряда вон выходящее, Эрвин не требовал — Эрвин просил. Всегда оставляя место для самостоятельного выбора. Эрвин заботился. Эрвин уважал. И Леви боялся сбить эту планку, поддавшись и показав слабину. И сам себя загонял в клетку из запретов, тогда как Эрвин всегда был искренним наедине и показывал свои мягкость и податливость, которые во всём мире дозволено было видеть лишь одному человеку. «Я весь твой», — словно бы говорил он, позволяя Леви всё, что угодно. Это было неправдой. У этого человека были великие планы, ведущие его вперёд сквозь кровавые болота и осколки сломанных клинков, сквозь пелену сигнального дыма и крики умирающих. Цели, стоящие перед ним, были важнее, чем Леви. И Леви был с этим согласен, ни разу не протестуя. Потому что несмотря ни на что, если Эрвин и принадлежал кому-то из людей — то только ему. А Леви принадлежал Эрвину, пусть и притворялся порой, что это не так. Просто потому что уже не мыслил себя иначе. Рядом с Эрвином он чувствовал себя полноценным, свободным, настоящим. Никем не притворяясь, никому не подражая. Всю жизнь он задавался вопросами. «Кто я?» «Зачем я?» «Для чего я существую?» И лишь рядом с этим человеком понял, что ответы предельно просты: «Я Леви, и я существую для Эрвина». Потому что так хотелось. Потому что он в этом нуждался. И сложные философские поиски смысла жизни казались теперь абсолютной глупостью. Смысл жизни — в том, чтобы жить. Это ещё Кенни говорил. Жить себе в удовольствие — ещё лучше. А что могло быть бо́льшим удовольствием, чем лежать вот так рядом с Эрвином, чувствуя на себе спокойный, тёплый взгляд, ощущая, как его палец невесомо и ненавязчиво поглаживает предплечье, ероша тонкие волоски? Лучше могло быть только одно, и Леви требовательно потянулся за поцелуем. Эрвин снисходительно улыбнулся, целуя в ответ — Леви иногда готов был поклясться, что этот засранец умеет читать мысли. Но целовался он слишком хорошо, и за это можно было бы простить даже чтение мыслей.  — Сраная щётка, — пробормотал Леви между тёплыми, нежными поцелуями. — Твоим подбородком с утра можно кастрюли драить от нагара. Эрвин коснулся колкой щетины и улыбнулся. Растительность на его лице пёрла напролом с титаническим упорством. У Леви она наутро едва пробивалась там-сям, а вот командорская физиономия каждый раз оказывалась премерзко колючей.  — Послушай, — сказал Эрвин, не давая ему уйти от темы. — Ты боишься, что мы делаем что-то неправильное, верно?  — Не боюсь, — возразил Леви. — Но если это так…  — Это не так, — Эрвин навис близко-близко, горячий шёпот согревал губы. — Любовь не может быть неправильной. Никогда. Она всегда — верный путь, если искренна и неподдельна. Если ты любишь что-то или кого-то — не отступай, не сомневайся, не колеблись. Я не говорю о себе, Леви. Твой мир куда больше, и ты полюбишь ещё многих людей и многие вещи. Не подвергай свои чувства сомнению, не отвергай, не отталкивай. Верь в них, цени их, береги их. Любовь — лучшее, что человек способен испытывать. Любовь к матери, к науке, к свободе… К тебе.  — Стоп, — поморщившись, перебил Леви. — Опять в сопли понесло. Эрвин не обиделся — напротив, улыбнулся широко и задорно, словно услышал хорошую шутку. Леви заподозрил, что покраснел, и недовольно цыкнул. Хватит. Эрвин не дождётся от него слезливых признаний. Они мужики. Солдаты. Что ещё за розовые нюни? Даже если Эрвин был прав — а Эрвин всегда был прав — Леви не собирался уступать.  — При чём тут какие-то чувства? — проворчал он. Эрвин рассмеялся и снова поймал его губы поцелуем. И кто знает, возможно, он действительно умел читать мысли.