Глаза цвета лаванды.

Его возбуждал сам Хаккай.

      Такой красивый, родной и до невозможности сексуальный. И этот шрам, вертикально пересекающий такие пухлые сладкие губы.       Митсуя никогда бы не подумал, что у него будет фетиш на что-то.

Но с Хаккаем все по-другому.

      С Хаккаем хочется побыть маленьким ребёнком, что не в характере Митсуи. Хочется покапризничать, хочется просто лежать на груди Шибы и слушать, как спокойно бьётся его сердце под рёбрами. Хочется зарываться пальцами в отросшие волосы, а после слушать причитания о том, как долго он укладывал их ради встречи с ним. Хочется видеть его искреннюю улыбку и милый смех, а после чувствовать его губы на своих, растворяться в ощущениях и забыться в них навсегда.       Он благодарен небу и всем богам, которые только существуют и не существуют за такое солнце, назойливое и болтливое, но его солнце.       Он уже давно понял, что дышит Шибой-младшим. И он готов признать-его жизнь была бы не та, если он не повстречал тогда того коротковолосого мальчишку на детской площадке и не остановил его. Сейчас не было рядом с ним шумного, часто мешающего ему работать парня, который вечно флиртует с ним, совсем не стесняясь других людей. Который шутит всегда неуместные и иногда тупые анекдоты, который сидит с его младшими сестрами, играя с ними в дочки-матери. Чтобы он делал без него?       Сейчас Такаши хотел лишь Хаккая. А зам, в свою очередь, хотел командира. Его командира. — Хаккай, — тихо прошептал паренёк с волосами цвета лаванды в губы напротив, резко впиваясь в них своими.       Беря инициативу в свои руки, коротковолосый прижал к стене Митсую, положив его руки на свои плечи и просунув ногу, коленкой надавливая на пах, отчего его любовник застонал в губы.       Член болел и ныл, хотелось сорвать с себя одежду и успокоить своё дикое желание. Так ещё и этот мелкий засранец провоцирует его, упираясь своей ногой и поглаживая через брюки его возбуждение.       Воспользовавшись тем, что Митсуя отстранился, приоткрыв рот, дабы набрать воздуха, Шиба запустил свой язык в горячий рот командира, исследуя каждый миллиметр, поглаживая через ткань опухшую головку с выделившейся на ней спермой.       Все ругательства Митсуи утонули в страстном поцелуе, пока они переплетали языки, задыхаясь и жадно целуясь.       Ноги подкашивались, тело горело, по спине пробегали сотни мурашек, а руки лихорадочно гладили спину зама.       Разум Шибы был затуманен. Перед ним такой красивый, возбуждённый и раскрасневшийся Такаши, что так мило отводит взгляд в сторону, лишь бы не видеть глаз напротив, которые уже раздевают и трахают его прямо здесь, на кухне. — Хакка… Хакка-ай.Ахм, — Митсуя чувствовал губы на своей шее и болезненно вздрогнул, когда зубы прошлись по недавнему засосу. Неприятно и чуть больно. — Давай пойдём в спальн-ню, мхг~       Шиба, услышав своё имя вперемешку с развратными стонами и просьбу, подхватил старшего и направился прямиком в комнату.       Аккуратно положив Такаши на кровать, младший начал расстёгивать пуговицы на полосатой рубашке, целуя от многочисленных поцелуев сладкие губы и лицо: то в бровь, то в кончик носа, то в лоб.       В голове парня со шрамом было пусто, но в тоже время слишком много мыслей. Несвязанные между собой, они сталкивались и не хотели складываться во что-то понятное. Но одно предложение вертелось в голове:

Какой же Таканчик ахуенный.

      Рубашка командира полетела на пол.       Горячие и вспотевшие руки исследовали тело парня, покусывая и посасывая соски. Митсуя одной рукой царапал спину заместителя, второй же пропускал тёмно-синие волосы через пальцы. Мягкие на вид и на ощупь, пушистые, они щекотали ключицы, вкусно пахнущие каким-то кондиционером. И да, он знает, что на завтра останутся следы их ночи на спине его мальчика, но как же ему поебать сейчас на это. Сейчас — он хотел почувствовать Хаккая в себе и его тёплое дыхание на своих ключицах, прижаться к нему ближе и целовать, целовать, пока губы не будут искусаны в кровь и язык не онемеет.       Боксёры, на месте головки, которые были в тёмных пятнах от предэякулята, полетели вместе со штанами обоих куда-то далеко в темноту.       Члены парней, изнывающие и желающие скорой разрядки, тёрлись друг от друга, заставляя мычать и закатывать глаза от удовольствия.       Свет от настольной лампы на тумбочке, аккуратно, но тускло обрамлял лицо Таканчика, делая его таким правильным, совершенным, будто статуя, идеал Шибы-младшего.       Член Хаккая немного поддёргивало при виде такого парня, который для других лишь гопник и глава швейного клуба в школе, а для младшего — весь его мир и чуть больше.       Митсуя вздрогнул и зажмурился, когда почувствовал сзади холодную субстанцию и пальцы, растягивающие его тугое колечко мышц.       Несколько минут растяжки и прекрасной, идеальной «музыки» для ушей и Хаккай, слишком возбуждённый и пытающийся держать себя в руках, постепенно и неспеша начал входить в парня, закусив губу от тесноты, которая обволакивала его член.       Можно было кончить лишь от того, как парень сильно сжимал его изнутри, но Шиба не этого столько ждал. Когда же будет ещё такой момент и время, когда он сможет полюбоваться столь восхитительным Таканчиком?       Командир подавался навстречу каждому рваному и быстрому толчку, запрокидывая голову, подставляя изукрашенную малиновыми засосами и начинающими темнеть синяками шею, в которую тут же впиваются зубы младшего. Сжимая бёдрами бока Хаккая, Митсуя стонал, стонал насколько позволял его голос. Стонал, выкрикивая имя своего парня, выгибался с хрустом в спине, когда член проходился прямо по простате.       Пальцы на ногах поджимались от удовольствия, задница, вся красная от шлепков и Митсуя, раскрасневшийся донельзя, но такой красивый. Парень со шрамом смотрел то, как его член выходил и снова входил в дырку парня с хлюпающими и слишком смущающими звуками, как парень под ним стонет. Пальцы прошлись по напряжённому животу, слегка поглаживая, а после, ухватившись за соски, начав их выкручивать и мять.       У Митсуи перехватило дыхание и слёзы сами покатились по щекам. Нет, не от боли, а от того, как же этот мелкий говнюк хорошо знает его тело, чтобы заставить его просить ещё, больше, больше и быстрее.       Глаза его командира, которые некогда были спокойные и мягкие, как небо в солнечные дни, стали как лесной пожар: горячие, ведомые лишь желанием и похотью.       Кровать нещадно скрипела, комнату наполняли стоны, всхлипы и шлепки.       Митсуя чувствовал узел, что завязался внизу живота, давая знать, что долго он не продержится, поэтому лишь сильнее впился ногтями в вспотевшую спину парня над ним, кусая мочку уха с сережкой в ней. — Хак…кай, я-я, я не см…могу больше, мхм, — договорить парню не дал сильный толчок, разрядами прошедший по всему телу, заставляя ноги дрожать. — Таканчик, под-дожди немн-ного, — тихо попросил парень с выбритым узором на виске, после чего, подхватив и подтянув за бедра, положил ноги на мускулистые плечи, заставляя до упора насаживаться на своё достоинство, начал дрочить командиру, член которого истекал естественной смазкой и сильно прижимался к животу, покачиваясь при каждом толчке.       Митсуя схватился за простыни, мечась по ним. Только Хаккай мог довести парня до такого состояния, что вечно спокойный и собранный, в постели он стонал и вёл себя как сучка.       Как же Хаккаю было невъебенно хорошо. Хорошо было только с Таканчиком. Боже, как же он его любил, настолько, что готов умереть ради него, блять, что угодно, лишь бы Таканчик его не бросил и был всегда с ним, не оставил маленького мальчика на детской площадке, пожалуйста, не оставлял бы.       Увидев перед глазами звёздочки, Такаши, громко простонав имя заместителя, излился себе на живот.       От того, насколько сильно сжал Митсуя внутри себя член Шибы, он, вытащив его, кончил сам, проговаривая одними лишь губами имя любви всей его жизни.       Хаккай, упав на кровать, начал глубоко дышать, восстанавливая дыхание после сильного оргазма.       Командир, тоже тяжело дыша, прижался к парню сбоку. Такой горячий. — Таканчик, я так люблю тебя. Я, блять, что угодно ради тебя сделаю, только прошу, пожалуйста, не бросай меня, — парень смотрел с огромной, трудноконтролируемой любовью, которая потом выливается в объятия и поцелуи перед своим отрядом на собраниях, в лавандовые глаза напротив, целуя костяшки пальцев, мягко прижимаясь губами к мозолям на пальцах. То горячий, сексуальный и страстный, то мягкий, нежный и напуганный, как котёночек.       Митсуя лишь хмыкнул. — Дурак, конечно же не брошу. Выбрось такие мысли из головы, -парень убрал выбившиеся пряди из тёмно-синих волос и мягко поглаживал щёку. — Ты самый лучший, — прозвучало куда-то в висок и она оба, уставшие, уснули под серебряным светом луны, что ложился на двух влюблённых.

Ночь, луна и два сердца, бьющихся в унисон.