Лежи спокойно

У Рейха всегда была какая-то нездоровая тяга к СССР, причём, «нездоровая» — в плане мыслей. СССР огромен, но он не должен занимать ещё и большую часть мыслей, как занимал места на материке. Но он занимает. Рейх раздражённо, с досады, клацает зубами — выкинуть не может из головы фантазии, как он ставит огромную коммунистическую Russisches Schwein на колени перед собой, как тот смотрит — поверженный, пленный, разбитый, но не сдавшийся, о, шик! — как Рейх победно скалится, как Союз открывает рот, как… Нацист хочет завоевать его до дрожи в коленках, причём — по всем фронтам. Он, весь такой хиленький, низкий, в прошлом униженный, но чертовски гордый, полный амбиций и жажды отличная пара отмороженному до сосущего ужаса где-то в районе подвздошной кишки придурку в ушанке. Ну, немец так думает. Хочет думать. Он ведь не знает, что думает на этот счёт СССР. Но, судя по тому, как его сейчас широкой ладонью в стол вжали — приблизительно в том же направлении. Рейх шипит, для галочки дёрнув плечом — ему чертовски страшно и чертовски хочется, чтобы эти руки его не отпускали. Пусть и в таком положении. Пусть и хотят ему шею сломать. Пусть и… Сам виноват. Его трясёт, ноги дрожат, выглядит он наверняка сейчас совсем жалко — ну да, ни ростом, ни телом не вышел, только умом блеснуть успел, и там проебался — а русский молча держит как нашкодившего щенка, будто… будто продолжения ждёт. Ответных действий. Сопротивления. — Решил старые-добрые вспомнить? — посмеивается Рейх, нервно посмеивается. Рука на загривке сжимается ощутимее, он шипит громче, на пробу дёргается — нет, так ничего не добиться. Союз же, сука, молчит и смотрит неподвижно, немец это шкурой чувствует, это раздражает, распаляет, раз… разорвать бы его на шмотья, Scheiße, по кусочку чтоб, чтоб по зубам был, хотя Моська слона едва не загрыз. А по зубам как раз нацист получает, лицом об стол с размаху. И тут же удивлённо ахает — чужое колено грубо ему ноги раздвигает. Не порядок. Если припечатали его ожидаемо, то вот пристают впервые. Рейх заполошно заёрзал — нет, нет, нет, не так, не надо! Все его едва выносимые фантазии разом испарились, оставляя наедине с реальными грубыми руками, реальным Совком и реальной угрозой. Как он реально нависает над сжавшейся Германией, как спокойно держит брыкающееся тело, как широченная ладонь перемещается с загривка под горло, полностью его обхватывая, заставляя задрать голову, как вторая рука сжимает его пах. Немец тяжело дышит сквозь зубы — нет, нет, нет!.. Заливается позорным румянцем по уши, хотя тут ещё и злость добавляет краски; течёт, как сучка, и как целка ноги стыдливо сжимает. Судя по заминке — СССР… в замешательстве. Тут Рейх и злорадно радуется, и с ужасом думает, чем же всё обернётся. Рука на горле предупреждающе сжимается, а вторая — лезет в штаны. Убедиться решил… Из немца рвётся задушенный, истерический смешок, больше похожий на бульканье. — Я всегда знал, что ты любишь пожёстче, — наконец, безэмоционально замечает Союз, скорее, самому себе. Наваливается сверху и пальцем по мокрой щёлке проводит, чуть раздвигая. Прямо в ухо горячо, на грани слышимости насмешливо выдыхает. — Признай, всегда этого хотел? Тот вспыхивает пунцовым — всё внутри аж поджалось от этого тона; с трудом вытаскивает из-под себя руки, чтоб в край столешницы вцепиться, прогнуться, потому что иначе невозможно тяжело; скрипит зубами и яростно verdammt выдавливает: — Пшёл на-кхой. Союз только неопределённо хмыкает. Чуть отстраняется для удобства и грубо проталкивает один палец. Всего один. Шершавый, толстый, натруженный, мать его, палец, а Рейх уже пятна перед глазами рассматривает, потому что он, как бы так сказать… неполноценный. Ему и пальца хватает. Русский это понимает — чувствует же, как он всего палец обхватывает — трёт снаружи указательным и запускает к первому через сопротивление. Ох. Немец вздрагивает, рефлекторно подавшись вперёд от такого откровенного действия — вытягивается стрункой — вжимается бёдрами в край. Дальше — некуда бежать. Сжимает слабые колени, но так ещё хуже, приходится расставить пошире. Пальцы внутри не спеша прощупывают поле деятельности. Вперёд-назад, потихоньку раздвигая, изучая, щедро смазанные чужой похотью, ныряют ещё глубже, на что Рейх мычит — третий палец мешает, третий палец… не влезет? Влезет. Не с первой попытки, конечно; даже в скользкой смазке, мышцы туго поддаются, зато теперь СССР подушечками задевает заднюю стенку. Гладит изнутри, отчего тело под ним как от удара током подбрасывает, и — русский хмурится — внезапно хрипло не то взвизгнув, не то вдохнув так, обмякает, почти повиснув на чужой хватке. Пальцы же крепко сжимает судорожно сокращающаяся влажность. Союз шумно вздыхает, чуть повернув немцу голову, заглядывает в дурные, мутные глаза. С пошлым звуком вытаскивает руку и рывком стягивает штаны, потому что игнорировать каменный стояк больше нет сил, потому что, признаться, именно такие картины коммунист представлял долгими одинокими вечерами. — Лежи спокойно, — низко угрожает Совет, когда второй явственно запаниковал. Пришлось прижать между лопаток. Рейх испуганно замер, когда крупная, тяжёлая головка потёрлась о чувствительные складочки. Слишком крупная. Не влезет!.. Он забрыкался, мотая головой и закусывая уже измочаленную губу — нет, ни звука! Позор! Позорище!.. — И всё-таки, какая же ты шлюха, — почти рычит русский, плавно входит и — впервые за всё время — охает сам, едва не завалившись на свою жертву из-за подкосившихся конечностей — узко. До одури узко. Но срывающимся голосом выделяет. — Веймарская республика. Тело под ним напрягается, аж на носочки привстаёт в попытке уйти; немец открывает рот в немом крике, распахивает глаза, пальцами до побеления костяшек вцепляясь за край стола, как утопающий за соломинку; изгибается, а потом тяжело утыкается лбом в холодную поверхность, загнанно дыша — нет, нет, он не сломается. Он упрямый, у него воля стальная, ни звука, он… Он хрипит, потому что его за ремень на кителе, как собачонку за поводок, тянут, натягивают на громадный член, до упора и дальше, пока головка не промнёт пульсирующие стенки. Рейх отчаянно запрокидывает голову и только тогда замечает, как от полированной столешницы слюни тянутся. Блять! Блять! Русский немного озадаченно замирает: он ещё не полностью вошёл, а уже до конца; если бы он сразу так сделал, то не просто порвал, а вывернул бы к чертям наизнанку, и почему-то именно от этой мысли член твёрдо дёргается. Он хищно наклоняется к притихшему немцу — они думают об одном и том же, и как же сладко чувствовать чужой страх, власть над своим врагом, такую власть!.. Мелкого трясёт и Союз чувственно лижет шею, хорошенько прихватывает зубами и медленно назад подаётся. Натянутые до предела мышцы неохотно его отпускают, он толкается обратно, что отзывается тянущей болью у Рейха внизу живота. — Мхэ-ээ!.. — мычит тот, зажмуривается, потому что слишком сильно, больно, ярко, реально, слишком хорошо; потому что его словно сучку кобель вылизывает. Да, да, он всегда хотел этого. Правда, ему и в голову не приходил такой поворот событий. Шершавая ладонь возвращается ему на горло, приходится прогибаться в пояснице и сдерживать рвущийся скулёж. Жмуриться, чтоб не смотреть в такие желанные глаза. О, Рейх всегда хотел СССР, это было сродни одержимости, оттого и напал первым. Думал, раз Европа прогнулась — разрешили — значит, и главная цель прогнётся под ним, а теперь вот он сам подставляется, и гнётся, и извивается упрямым ужом, молчит до последнего, хотя на языке крутится отборная брань на двух языках. И хочется попросить быть нежнее, совсем чуть-чуть, так гордость тут же уязвлённо завопила: «Попросить?! Приказать!». В губы упирается толстый палец, и Рейх почему-то приоткрывает рот, со смешанными чувствами ощущая свой же вкус. Обводит палец языком, чтоб получше распробовать; Союз удовлетворённо чуть ли не мурчит от такой покладистости, забывшись, даёт второй палец, одной рукой стаскивая мундир насколько получится, чтоб плечи немца открыть. А тот только и ждёт. Акулья пасть, как пружина мышеловки, клацает мгновенно, рот сразу наполняется чужой кровью. Русский рычит, но сдерживается, буквально выдирая из челюстей пальцы. Останавливается. Рейх шкурой чувствует, как с каждой такой выходкой сам себе могилу роет, что зря, ой зря он это, но ничего с собой поделать не может — ну не получается ему признаться и себе, а тем более Совку, что да, блять, у него нездоровая, маниакальная любовь, он больной и безумный, но, чёрт, иначе он просто не умеет. Если бы ему показали… Но его снова вмазывают лицом в стол. У немца вырывается истеричный смешок, потому что теперь он распластан под СССР, а ноги неустойчиво едва касаются пола; он практически повис на чужом хере, отчего ощущения, равно как и степень стыда, выходили на какой-то новый уровень. — Вот никогда ж ты не хочешь по-хорошему, псина, — с ноткой досады говорит Союз. Звонко шлёпает по ягодице, отчего Рейх поперхнулся собственными слюнями, сдавленно закашлявшись. — Дыши, дыши, — безразлично кинул тот. Оглядев их, задумчиво подтащил ногу немца повыше, почти закидывая на край, насколько позволяли болтающиеся штаны. — Так полегче будет, — говорит русский, и в этом можно различить даже какую-то заботу. Но фриц, кажется, не оценил — упёрто заелозил, ругаясь сквозь зубы. Попросту потому, что на полноценные колкости не хватало сил. СССР вздохнул. — Я вот что думаю, — вдруг продолжает он, руками погладив Рейх по бокам и пояснице, из-за чего у последнего предательские мурашки по телу побежали, — я в тебе еле помещаюсь… — он наклоняется совсем низко к уху, вжимаясь, и от такого угла немец аж заткнулся. — Может, мне использовать другую твою дырку? Тот в ужасе замер. Нет-нет-нет! Нет! Да как он вообще смеет издеваться?!.. Извернувшись, он смог схватить Союз за ворот фуфайки, подтягиваясь ближе: — Это ты по собственному опыту знаешь? — цедит он, не сдержавшись, и в довесок смачно плюёт во второго, хотя не уверен, что прицельно. Кажется, он могилу себе вырыл, сейчас самостоятельно закапывается. Кажется, он не просто разозлил медведя… странно, но вот каменный сток ни капли не опадает даже после столькой возни. Да и раздразнённое нутро требует либо продолжения, либо полного прекращения, отчего хочется неосознанно потереться. Рейх хватают за талию, одним рывком насаживая на себя. Молча. А вот Рейх от неожиданности вскрикивает, потому что заломленную руку — да, ту, которой он за воротник цеплялся — тянут, отчего он сам ещё назад подаётся, сам насаживается. В такой позе всё существенно иначе, всё ярче; немцу кажется, будто его посадили на огромный, горячий кол и пытаются душу выебать. Союз не даёт привыкнуть — буквально демонстрирует понятие «драть». Вколачивается с пролетарской ненавистью, думая, что на другого Рейха у него бы и не встал. Только на эту упёртую, агрессивную сучку. В сущности, они действительно друг друга стоят. Нацист со своими концлагерями и большевик с кровавыми репрессиями. Два монстра. На этом русский делает особо сильный толчок. Немец не стонет, как и обещал. Он просто уже какие-то звуки издаёт, иногда не то всхлипывая, не то в попытке кричать, одуревший от такого напора, не в состоянии даже всю слюну вовремя сглатывать. Так его ещё не драли, даже когда в подчинении того француза был. Внизу живота всё адски горит и ноет; от каждого движения он больно стукается тазовыми костями о столешницу; Рейх, кажется, мазохист, потому что ему… нравится. Ему не нравится быть беззащитным, однако нравится быть натянутым на тяжёлый член своего злейшего врага. Возможно, неправильная трактовка больной любви. Несомненно — отчаянье. Несмотря на то, что это больше похоже — должно быть — изнасилование, им обоим в кайф. Немец смаргивает слёзы. А ведь всё могло бы быть совсем по-другому… — Гнида, шлюха, мразь, стерва, — почти сбиваясь, на каждом толчке приговаривает СССР, приправляя ещё каждое слово ударом по заднице. — Что ж, ты, блять, такой мелкий? — рычит он, выходит, рывком разворачивает обессиленного нациста, с которого штаны уже солзли полностью. Закидывает его ноги себе на плечи и под яростный не то протест, не то просто крик вставляет обратно, с удовольствием наблюдая, как под чёткими мышцами живота выпирает головка. — От кобеля слышу, — наконец, задыхаясь, выдавливает из себя оскал Рейх. — Скольких ты уже затрахал своей дружбой народов? Он тянется к русскому в каком-то спонтанном порыве, и тот наклоняется, намеренно неосторожно, разрешает себя поцеловать. Немец измученно стонет ему в рот, но ногами обнимает и притягивает плотнее, хоть это и больно. Ещё парочка движений и Советы кончает, почти падает на еле живого Рейха. Тот внимательно смотрит в глаза с несвойственной грустью — кается ли он за всё содеянное? Нет. Вот и Советы пока что нет. А потом нацист улыбается, когда дуло советсткого ТТ смотрит на своего хозяина. Союз только фыркает — не удивил. Рейх щурится, а потом скалится совершенно безумной улыбкой, успевая только с ожесточённой нежностью сказать: — И я тебя, Совок, тоже. Пуля красиво прошивает череп и немец тряпкой повисает распятый на столе, выронив оружие. 1:0, Совок, 1:0.