Нарисованная дверь

      В детстве они были близки — у них и разницы-то было всего полгода, со временем становящихся всё менее и менее заметными. Кудряшки у них одинаковым облаком окружали голову и шалости были одни на двоих, от подмены соли на сахар до изображений друг друга: Мирабель очень шли его рубашки, а Камило очаровательно смотрелся в её платьицах. Они даже засыпали в одной кровати часто, допоздна читающие сказки по ролям.       С Мирабель было круто. Она, хоть и была девчонкой, но всегда поддерживала его игры, так что нередко их ругали за порванную одежду, разводы грязи и разбитые коленки — они, скрещивая пальцы за спинами, изображали самое искреннее раскаяние и обещали впредь быть аккуратнее. Потом, конечно же, нарушали запреты, но пытались друг друга прикрывать: Мирабель потихоньку выпрашивала у мамы целительные арепы, а Камило с деловито высунутым языком сосредоточенно клеил ей пластыри на ранки (конечно, можно было следы сразу и полностью с помощью Джульетты, но им нравилось заботиться так друг о дружке — к тому же, пластыри просто смотрелись классно!).       Потом Камило исполнилось пять лет. В Касите стоял праздник, старшие сёстры, уже получившие свои дары, помогали украшать дом, к вечеру собрался весь город. Камило был приятно взволнован — скоро он станет почти что волшебником! Они с Мирабель прятались в шкафу и смеялись, гадая, что дарует им Касита. — Ты наверняка будешь супер-быстрым. — Было бы круто. Или супер-шумным. — Ага. Долорес будет рада больше всех.       Камило стал лицедеем — в принципе, это было не удивительно, он постоянно кого-то изображал и отыгрывал сценки в образах. Этот дар подходил ему идеально.       Поначалу они с Мирабель скучали друг по другу, всё же, столько времени жили в одной комнате! И было непривычно засыпать без традиционной предсонной болтовни, так что Камило иногда прокрадывался в их общую детскую и засыпал с кузиной под одним одеялом.       А потом случилось пятилетие Мирабель. Всё было точно так же, как в прошлую церемонию: помогали старшие сёстры, сама Мирабель вместе с Камило прятались а шкафу и думали, что достанется ей. — Наверное, будешь управлять водой — ты такая плакса. — Неправда, я плакала всего пару раз! — Только за прошлую неделю! — Сказка была очень грустной!       Мирабель не получила ничего — светящийся контур двери просто исчез, растворился перед испуганной девочкой, точно так же, как потом и дядюшка Бруно. Камило его побаивался, но Мирабель дядю любила, и сейчас, оглядываясь на события тех дней сквозь призму прошедших лет, Камило думал, что для маленькой девочки это было слишком жестоко. К тому же учитывая, что сам он не умел её поддержать. — Хей, Мира-Бу, ты можешь жить в моей комнате, всё равно я по тебе скучаю.       Мирабель только утирала красные глаза и плакала сильнее. — Не плачь! Если хочешь, можем вообще поменяться комнатами!       Он пытался её поддерживать, но не знал, как. Камило звал её гулять, ловил бабочек на улице, приносил сестрёнке арепы — она плачет постоянно, значит, что-то болит? Тётушкина еда должна ей помочь, вылечить её раны, пусть их и не видно снаружи. А однажды Камило зашёл в детскую после отбоя и увидел Мирабель, утирающую испачканными в жёлтой краске ладошками заплаканное лицо и сидящую на полу, прямо напротив нарисованной двери с её именем. Камило заплакал тоже, но не мог понять, почему — что-то чувствовал, но пока не осознавал. Он сел рядом с ней и крепко, как мог почти-шестилетний мальчик, обнял Мирабель.       Они гуляют уже не так часто, играют вместе ещё реже. Со временем кузены отдаляются, постепенно, как-то неосознанно — но Камило скучает по тому, как они проводили время вместе, скучает по младшей сестрёнке.       И после церемонии Антонио, когда Мирабель держит мальчика за ладошку и проводит до его двери, на которой появляется изображение, которую она в своё время так и не получила — Камило аккуратно заходит в детскую, когда-то бывшую их общей, где не был очень давно, и застаёт Миру на полу. Она не плачет, сидит, обнимая колени, и смотрит на стену, Камило садится рядом и крепко, как может почти-шестнадцатилетний парень, обнимает её.       От нарисованной двери спустя десять лет остаётся только бледный-бледный след буквы «М».