Вы меня слушаете, Петербург?

Указка звонко ударила по тёмно-зелёной доске и остановилась, вперившись острым концом в центр. Михаил Юрьевич опасно блеснул глазами. Он был разъярён. Это можно было прочесть по плотно сжатым губам, резко нахмуренным бровям, красноватой коже. — Сколько ещё вам раз повторить? Али вы русского не знаете?! — закричал он, еле сдерживаясь. И затараторил непонятной скороговоркой. — Арифметическая прогрессия — это последовательность чисел, в основе которой лежит сложение, а геометрическая прогрессия — это последовательность чисел, которая строится на принципе умножения! Романов сглотнул, чувствуя вместо должного испуга нечто другое, ощущает, как это другое волнами обливает тело, заставляя гореть фитилём под яростным взглядом учителя. Часть тела, до сих пор им не исследованная, встаёт, болит, придавленная брюками. Юноша мучительно покраснел. На лбу испарина, волосы прилипли. А перед глазами — прекрасный учитель в неизменном красном мундире с золотистыми вкраплениями, красный от гнева, манящие золотые волосы чуть взъерошены. — Вы меня слушаете, Петербург? Александр непонимающе хлопает ресницами, длинными, чёрными. Рука незаметно для него проникает под тугой ремень, ныряет под панталоны и нательное бельё, обхватывает незнакомый, но так сильно требующий внимания орган, стоящий чуть не колом. — Можете не сомневаться… ах... в том, что я слушаю вас… ммм… со всем подобающим внимание- черт! — рука быстро двигалась по стволу, выбивая тихие стоны из Романова, покрываясь вязкой полупрозрачной смазкой. Дыхание участилось, кровь прилила к лицу. Александр не мог не представлять, как ни пытался, Михаила надрачивающим ему член, готовя к большему. — Александр? Что с вами? — в удивлении выгнул бровь Московский, отметив странные судорожные вдохи и полустоны. — Вы хорошо себя чувствуете? Хотите, вызову лейб-медика? — спросил мужчина, подходя к столу ученика. — Стойте! — чересчур резко и громко крикнул Романов. Крик растворился в сладком стоне, что не укрылось от слуха Михаила. Он слегка покраснел, поняв, что произошло. Но более всего его смутило то, что ему это польстило. — Простите, Михаил… Михаил Юрьевич, — пытаясь отдышаться, проговорил уже более тихо юноша. — С вашего позволения я удалюсь в уборную. — Да, конечно… идите, — Московский, пытаясь унять странную дрожь, отошёл обратно к доске. Романов встал и стремительно ушёл. Очутившись перед зеркалами в бьющей в глаз своим имперским блеском золота комнате, он быстрыми, резкими движениями умыл лицо и, уперевшись руками в раковину, опустил голову, позволяя каплям воды падать с носа, щёк, кончиков волос в золотой ковш. В штанах было неудобно, жарко и грязно: они были загрязнены телесными жидкостями, выделившимися во время… того, что сделал Романов, глядя на алеющего от злости преподавателя. Хотелось снять их и велеть принести чистое, но было бы слишком явно. — Чёрт побери! Так глупо попасться! — юноша сильно ударил по окружающему золоту. Костяшки несколько покраснели. — Михаил Юрьевич наверняка всё понял… Как мне стыдно! Александр не понимал, почему ему не выпишут учителя биологии, раз Московский не желает её преподавать, уделяя всё внимание истории, риторике и политике. И поэтому постепенно начинал изучать биологию на себе. Когда он впервые кончил, трогая орган, название которого он даже не знал, но который постоянно наливался кровью и водя по которому в такие моменты, юноша получал почти райское наслаждение, ему стало до ужаса стыдно, и он более не прикасался к паху. Но дни летели за днями, Александр всё сильнее и сильнее влюблялся в своего наставника, а вместе с нежной влюблённостью пришли дикая, неуёмная энергия и эгоистичное желание обладания Михаилом. Ему нужно было куда-то изливать свою тоску по любви Михаила. И он вернулся к действу, названия которому так и не придумал, но которое здорово его спасало от подозрений и бешеных чувств. Но вот его тайна раскрыта. — Ааааааааа, как же меня всё бесит! Романов, с силой сжав кадку с ковшом, бросил её на пол, отчего она, упав, ударилась и, раздражающе задребезжав, закружилась юлой. Секунд через пятнадцать она остановилась, в последний раз взвизгнув хрюкающе. — Александр Петрович? Юноша поднял испуганный взгляд. Он побелел, увидев на пороге уборной наставника в неизменном красном мундире. Мужчина недоумённо смотрел в серебристо-туманные глаза, ожидая объяснений. Но Романов устал объяснять. — Михаил Юрьевич… Александр в несколько шагов преодолел расстояние, отделяющее его от учителя, и остановился, став прямо напротив Московского, почти вплотную, касаясь грудью, облачённой в синий мундир, груди в красном. Губы изогнулись в ухмылке, когда шатен опустил взгляд и наткнулся на розоватые и манящие этим губы. — Александр Петрович… что произошло? Вы в порядке? — отступать блондину было некуда, кроме как в коридор, где их могли увидеть — слуги, стража, прогуливающиеся по дворцу вельможи. Поэтому Михаил попятился назад и прислонился спиной к закрытой двери. — Александр Петрович, ответьте. — Михаил… — Романов продолжал наступать, умело загнав учителя в краску, обдавая дыханием его губы, чуть не соприкасаясь с ними. — Миша… — прошептал, тяжело дыша от вновь охватившего его возбуждения, касаясь тонкими бледными руками горячего тела преподавателя, скрытого под множеством одежд. — Александр Петрович! Что вы себе позволяете?! Прошу соблю- Возмущение потонуло в нежном, но страстном поцелуе. Обхватив шею Московского, юноша прикоснулся губами к его и неумело целовал: оттягивал нижнюю губу, оставляя неаккуратный укус, вылизывал желанную полость рта. В первые секунды Михаил был в откровенном шоке и, несколько отойдя, в порыве необъяснимого до сих пор желания ответил на поцелуй, взяв лицо Александра в свои ладони, игриво играя с его языком в приятную сальсу, умело кусая, почти не причиняя боли. — Миша… давай бросим заниматься геометрией? Пойдём лучше в спальню… — выдохнул в губы Романов, отстранившись на пару секунд для глотка воздуха. Зря. Это тотчас отрезвило Московского. — Чёрт тебя дери, Александр! — он быстро выпутался из полу-объятий юноши и, облизнув губы, злобно посмотрел на него. — Я твой учитель, ты мой ученик. Больше нас ничего не связывает. Тебе ясно? — Но… разве… — Романов со страхом наблюдал за Михаилом, не пытаясь возобновить поцелуй. — Этот поцелуй… ничего не значит. Выбрось его из головы, если сможешь, — мужчина сверкнул ненавистью в голубых глазах и, повернувшись у двери, взялся за ручку. — И ещё кое-что: я тебя всё также ненавижу, петровское отродье, — и быстро вышел, хлопая дверью. Романов остолбенело смотрел на дверь, чувствуя, как в носу щекочет сандаловый аромат, смешанный с запахом вожделения. Он прикоснулся подушечками пальцев к своим губам, словно пытаясь заставить отпечаток желанных губ остаться навсегда. — Ненавидишь… — тихо раздалось в опустевшей комнате. Александр упал на колени, опустив взгляд куда-то в пол. — Ненавидишь… …Михаил вернулся в классную комнату, полыхающий недюжинным желанием. Он до сих пор чувствовал шёлк тёмно-каштановых кудрей и нежность бледной кожи под своими руками. Губы горели поцелуем, столь давно желаемым. Он тяжёло упал на стул, не в силах стоять. Малыш Саша даже представить себе не сможет, какие чувства вызывает в любимом учителе. Московский лгал, говоря, что ненависть не исчезла. Он лгал последние десятилетия, не желая — или боясь — сказать правду. Его маленький воспитанник вырос, и вырос быстро. И превратился в самого прекрасного юношу, подобных ему мужчина не видел доселе никогда. С тех пор во снах он неизменно кончал в Александра, ставя его в самые разные позы, совершенно забывая о его неопытности. Он хотел Александра. Ему до жути хотелось почувствовать, как узко скользит член в его всегда милом, учтивом и таком правильном мальчике, как этот воспитанный на этикетных правилах юноша будет сосать его, Московского, член, глядя снизу вверх блестеющими от слезинок такой же похоти глазами, как будет громко, совсем не стесняясь, стонать и пошло, не по-этикетному, выгибаться при каждом мощном толчке, как устало будет лежать, а ноги его будут болеть, и, не в силах встать, он будет лежать и обнимать любовника, говоря, как приятно болит растраханный вход, как наутро будет ходить с наглухо застёгнутым воротником, ведь не дай боже императрица или кто-нибудь из придворных увидят следы любви Михаила на бледной, полупрозрачной коже. Член упёрся в ткань, болезненно натирая. Михаил устало вздохнул, пригладив золотистые волосы. Он хотел Александра. И ничего не мог с этим поделать. Почему же он не воплощал в жизнь это желание? Во-первых, он был его учителем. После первого же секса, если, конечно, он не станет последним, вся условная формальность их отношений исчезнет, растворившись в постоянной похоти. И во-вторых… Камалия. Он до сих пор был с ней. Конечно, в последнее время они редко пересекались, но всё же официально они ещё не расстались. Любви уже не стало. Но оставалась дружба, которую Михаил хотел сохранить. Он хотел расстаться с ней, но время не удавалось найти. Да и просто он не хотел делать ей больно. Кто знает, может, она до сих пор думает, что у них что-нибудь получится? Она ведь не высказывает своих мыслей. Московский устремил взгляд на дверь. Прошло уже около пятнадцати минут. Романова до сих пор не было, что несколько встревожило его наставника. Московский понимал, что поступил просто ужасно. Он лжёт. И ему, и себе. И ничего с этим не сделаешь. — Не следовало, наверное, так говорить, — он тихо вздохнул, облокотившись локтями о стол и положив на ладонь голову. — Много чего делать не следовало, Саша. Много…