За четыре часа до войны

Из-за серого невысокого здания медленно вставало могучее багровое майское солнце, и проснувшись, я ласково, точно котёнок, улыбнулся его сиянию и очень быстро встал с постели. Была ровно половина шестого утра, сегодня мы всем институтом должны были ехать за город-нам решили устроить фотосессию для "Комсомольской Правды" в преддверии экзаменов и начала каникул. Староста, умный и трудолюбивый блондинчик Шелоков, по секрету рассказал мне, что возможно будут брать интервью у самых лучших студентов, у отличников, а я как раз им и являлся-отличник кафедры уголовного права Московского юридического института. Уже четверокурсник! К чаю у меня были котелок варёной картошки, правда холодной, два пакетика сахарина и, самое удивительное, целая банка крабов. Я купил их позавчера в ближайшем магазинчике-их продавали очень много, и весь магазин был завален ими. -Сколько я спал? Из-под одеяла смешно вылезла лохматая голова и встревоженно спросила меня о времени тонким и хриплым со сна голосом. -Много, друже, много. Вылезай быстрее, сейчас поедим перед дорогой... Через секунду передо мной оказался мой лучший друг со школы и однокурсник Олежка Максимов, который причислял себя к "красавцам-оригиналам", по его собственному заявлению. У него были бело-голубые пронзительные глаза, скуловатое узкое лицо и едва заметные волосинки на подбородке-он очень стеснялся их, но почему-то не сбривал, надеясь, наверное, что когда-нибудь они превратятся в нормальную растительность. Я очень любил подначивать его по этому поводу, и между прочим, имел на это право, как обладатель чёрных "командирских" усов под носом, единственный такой на всю кафедру. -Крабы, это замечательно, Андрюха,-обратился он ко мне, одеваясь и садясь рядом со мной за столик,-но ты же через десять минут снова жрать захочешь! Вот раки-другое дело. Это тебе каждый уважающий себя гурман скажет! Раков и с пивом можно умять, и отдельно... пальчики оближешь! Ты на что купил-то его? Отец деньги прислал? -Немного, плюс стипендия. Ты ведь у нас не отличник, позволю заметить. -Боже упаси им быть!-шутливо отмахнулся от меня Олег.-Кстати, не знаю, в курсе ты или нет, но у нас ещё и пикничок небольшой планируется... -В курсе, конечно.-твёрдо ответил я.-Ещё бы я не был в курсе. Вон, всё упаковано: горох, буханка хлеба, луковицы, сальце, три куска рафинада и чайная заварочка. Нормально? -Пойдёт! Давай крабов ещё возьмём, а? -Там пива не будет, Олег. Я сейчас не побегу за ним, извини. -У меня всё схвачено.-Олежка нырнул за диван и с довольной рожей вытащил оттуда поллитровку. -Ооо...-я развёл руками,-да ты неисправим! Грузи быстрее, меня тошнит уже от воды из-под крана, да компота! -Ой...-Олежка негромко выругался и показал на свои ботинки.-Развалились, собаки! И в чём мне теперь идти? Я был очень сильно удивлён такому стечению обстоятельств, и поэтому не знал, что ему посоветовать: -Ну... валенки возьми. -Чтоб Олег Евгеньевич Максимов в валенках в мае ходил? Хрен с маслом! Он порылся ещё в шкафу и наконец вытащил оттуда какие-то полусапожки непонятной даты производства. Лично мне показалось, что эта обувь застала ещё Красное воскресенье, если не манифест о вольности крестьянства. -Живая история.-констатировал я.-Я, кстати, тоже не особо-то и приблатнённый... -Как же! У тебя сапоги есть! Хромовые, офицерские! -Ага, чтоб я в них по грязи ходил? -Твои летние ботинки? -После нашего вчерашнего "променада" от них ещё собаками воняет... -Надо было смотреть, куда идёшь. В моих ботинках тебе пойти не вариант... Наше положение резко меняется, дружище. Я посмотрел на него и с преувеличенной серьёзностью сказал: -В валенках пойду. Олежка прыснул: -В чём? Андрюха, на дворе плюс двадцать, какие валенки? Ты же упаришься! -Да шучу!-я отмахнулся от него и быстро обул хромовые сапоги. За ними на мне оказались рубашка с расстёгнутым воротником, брюки с галифе и новенький чёрный пиджак. Олежка осмотрел меня и непонимающе развёл руками: -Андрюх, ну я не знаю, как ты с таким обмундированием девушек себе не находишь. На тебя же бросаться должны! -Пока я тебе проигрываю.-буркнул я и заботливо поправил края пиджака.-Давай, пошли уже! Мы пришли к шестой платформе, откуда нас должна была забрать электричка. Издали нам была видна плотная громкая компания, из которой нам приветственно махали руками Шелоков и профессор кафедры Знаменский, широкоплечий старик с маленьким значком ордена "Знак Почёта" на лацкане пиджака. Мы подошли к товарищам вплотную, и тут же я заметил девушку, одиноко стоящую в стороне. Я тронул за плечо Шелокова и осторожно спросил: -Коль, а кто это? Шелоков посмотрел туда, куда я показывал ладонью и щербато улыбнулся: -Первокурсница с гражданского права Алина Осипенко. Только ты, Андрей, не пытайся-до тебя уже храбрецы были, да не смогли. Сам Боря Иголкин, наш родной ассистент профессора, пытался продемонстрировать свои умения-не смог!-Шелоков взглянул на меня и усмехнулся.-Уж куда тебе-то, недотрога ты наш! Тебе финская зима всё сердце остудила! -Иди ты к своей зиме, Коля!-смеясь, "отстегнул" я его и, решив попытать счастья, направился к девушке. За метр от неё я вдруг остановился и заробел. Очень сильно заробел. Последний раз я так близко подходил к девушке в апреле 37-го, на школьных танцах, к Киме Виленской-нашей отличнице по русскому, которая теперь живёт где-то в Липецке, жена авиаинструктора... Подошёл я тогда удачно-танец состоялся, только легче мне от этого теперь? Там семнадцатилетняя легкомысленная Кима, а тут что-то странное, замкнутое... -Вы кого-то ищете, товарищ?-меня окликнул молодой женский голос. Я растерянно заморгал и увидел, что меня окликнула как раз Алина-она вопросительно смотрела на меня. -Никак нет, я... -Ну ищите же, по глазам видно ведь!-она подбежала ко мне и встревоженно спросила:-Может, помочь чем-то? -Да нет, не надо... Я, собственно, отсюда, из института.-я показал рукой на всю нашу группу, и попытался не обращать внимания на ухмыляющегося вдали Шелокова.-Никого не искал, а вас нашёл!-неумело пошутил я и, как мне показалось, покраснел. Она была в длинном светло-сером платье, обычном-в нём сейчас половина женской Москвы ходит,-и от чего-то её лицо было очень добрым и приятным, а глаза-спокойные и умиротворённые, и мне показалось, что эта доброта выражается только ко мне, и от этой мысли я как-то нелепо улыбнулся. -А я не поняла сначала, что вы студент, из-за усов!-она громко и заливисто засмеялась.-Вы их зачем отрастили? Я совсем не ожидал такого вопроса и поэтому не сразу нашёлся: -Да... для красоты. -Под "командира"?-спросила она.-Не надо, лучше сбрейте, а то так и будете всех путать! Меня уязвило сравнение с командиром, и я уже хотел ей всё рассказать, но она меня успела перебить: -Вы такой задумчивый... Никогда не видела задумчивых студентов. -Это от большой важности.-улыбнулся я.-Важничаю много, вот и задумчивый такой. -Смешно.-коротко ответила она, и я так и не понял, искренне она сказала или нет.-Вас как зовут? -Андрей.-представился я и снова смутился. Так тактично моего имени ещё никто не спрашивал. И почему-то я сразу же добавил фамилию:-Уразов. -А меня-Алина. Осипенко, если уж на то пошло. Она смотрела на меня, а я на неё, и мне казалось, что она, высокая и тоненькая, как травиночка, теперь уже никогда не сможет выйти из моей головы. Я просто не смогу её забыть. Так и останется она у меня в памяти, наверное, как короткое и прекрасное мгновение... Ещё чудесное, пусть уж как по Пушкину. -Андрей...-сказала Алина.-Хорошее имя. Мне нравится. А то сейчас ведь на иностранщину мода, так сам чёрт ногу сломит! У нас на кафедре студента одного зовут Генрихом, представляете? Генрих Мотыльков, ну что это? Нелепо же! -Да,-рассмеялся я,-действительно нелепо. По моей спине кто-то постучал. Алина почему-то тихо рассмеялась, а я обернулся и чуть не столкнулся носом к носу с Олегом: -Разрешите, товарищ Андрей? Сейчас поезд прибудет, так ты не спи, нам места ещё занимать... К платформе медленно подъезжала заполненная до краёв электричка. У открытых дверей, в тамбурах, толпились люди, а пассажиры на перроне, увидев их, невольно отступили на шаг назад. Олежка, плавно оторвавшись всем телом от настила, весело и легко подпрыгнул-и в следующий миг он уже был внутри. Сходящие люди толкали его, ругались, кричали и обзывались, а он всё смеялся и отшучивался, и когда ещё не все покинули вагон, он высунул голову из окна и весело бросил: -Занимайте места согласно купленным билетам, господа!.. Алина от души захохотала, я смотрел на лучшего друга с завистью, Шеломов воспринимал всё как должное, а Иголкин уже рассказывал, как работал в МГУ с какой-то симпатичной француженкой-коммунисткой. Почти все сотрудники и студенты института влезли в один вагон, и сразу возник шум от разговора десятков людей. Шеломов уже успел заключить пари со старостой кафедры земельного и колхозного права Митином, что его ребятам газета окажет больше внимания, чем им: -Мы в учёбе лучше, мы и вспышками от камер вас закидаем! Я присмотрелся и заметил сидящего в угле вагона корреспондента "Комсомолки"-сухонького дядечку с блокнотиком в руках, а рядом с ним был оператор-я понял это по камере в его руках, тяжёлой и со смешно изогнутыми ножками. Алина, глядя на Шеломова, который пристроился у окошка и умудрился заснуть, грустно сказала: -Вот так и проспит он треть своей жизни... -Почему именно треть?-удивился я. -Научный ведь факт, разве не знаете? Человек треть своей жизни проводит во сне! Ужас! Двадцать пять-тридцать лет спишь, а всё самое интересное мимо меня проходит. Хорошо хоть, что для таких людей сны есть. Андрей, вам сны снятся? -Редко.-признался я.-Устаю я сильно на парах, да и нет у меня воображения для снов... -А на меня они прямо слетаются!-радостно сообщила Алина, сияя своими глазами,-такого же цвета, как у Олега, но не белёсые, а с каким-то изумрудным оттенком,-и мне захотелось проникнуть в её сон, узнать, что же она видит в своих ночных грёзах. -Сегодня тоже снился?-спросил я очень серьёзно. -Да! Как будто я бегу по Москве и всем цветы раздаю, представляете! Мне ужасно захотелось рассказать ей про удивительный сон, который я видел неделю назад: снилось мне перед рассветом огромное снежное поле, через которое бежали какие-то маленькие чёрные точки, они увеличивались с каждым движением и превращались в бойцов и командиров нашей Красной армии, и я бежал вместе с ними, держа винтовку в руках, а рядом со мной увлечённо пыхтел от бега маленький прыщавый солдатик, чьего имени я даже не узнал, он бежал, и вражеская пуля попала ему прямо в лоб, и раздробила его крохотный-с кулачок,-череп, и от вида его крови, меня всего замутило, и я быстрее побежал за остальными, и всё сильнее и сильнее в моих ушах раздавались вскрики с той, с вражеской стороны, вскрики на финском и на других непонятных мне языках, и во сне я кричал и бился, стреляя в финских солдат, а в конце протяжно завопил, когда тонкоусый финский лейтенант полоснул меня по щеке тонким и слегка ржавым штыком... Но ничего я не рассказал про сон с запомнившимся с войны случаем, а только, наклонившись к ней ближе, негромко пробормотал: -Алина, знаете, какая у меня мечта? -Какая же?-она придвинулась ко мне поближе. -Встретить вас с цветами.-нежно улыбнулся я и взял её за руку, и на удивление, она не отняла свою тонкую холодную ладошку, а очень мило посмотрела на меня и что-то сказала, я не особо услышал. Потом она осторожно вытащила свою руку из моей, и тут же, будто намеренно, Олежка выхватил у кого-то гитару, и заиграл что-то быстрое и энергичное, и все, особенно девушки, стали подпевать ему, отбивая каблуками ботинок или сапог последние слова в строчках. Мне нравилась песня, нравилось, как поёт её Олег, но не нравилось, как на него смотрит Алина. Олег тем временем закончил петь, отдал кому-то гитару, наклонился к Алине и стал ей что-то нашёптывать, всё время посмеиваясь и оттопыривая свои полные губы. Он рассказывал какие-то байки, анекдотики и случаи из нашей студенческой жизни, а Алина слушала его с удовольствием, и мне это было непереносимо. -Я вам чистую правду говорю, клянусь!-горячо твердил ей Олег, приложа руку к сердцу.-Ну разве могу я говорить неправду? -Очень можете.-засмеялась Алина.-Андрей, ваш товарищ может говорить неправду? Мне очень хотелось сказать "да" и сбить с его наглой рожи эту спесь, и удовольствие от самого себя, и от своих успехов, но всё-таки дружба была мне выше какой-то низкой мести, и я не хотя буркнул: -Нет. Товарищ Максимов всегда говорит правду. -Ну вот, видите!-удовлетворённый Олег откинулся на спинку сиденья и едва заметно подмигнул мне. Я, слабо улыбнувшись, кивнул ему и уставился в окно... Электричка остановилась и мы вышли. Впереди всех шагали газетчики, а наша группа, в особенности я, плелась где-то позади. Я специально выбрал себе хромовые сапоги, чтобы хоть как-то выделяться на фоне моего удачливого друга, но тот в своих полусапожках умудрялся одновременно и рассказывать истории, размахивать руками, изображать целый худтеатр в одном лице... Моего душевного упадка никто не заметил, и я так и шёл со всеми, смотря куда-то под ноги, прямо на вычищенные до блеска каблуки, в которых причудливо отражалось солнце. Мы шли полтора километра и остановились в каком-то большом поле. Корреспондент тут же начал расставлять нас так, как ему было надо. Мелкорослых он отправил вперёд, "середнячки" встали позади, профессора горделиво расположились по центру, а все высокие легли прямо на траву, в том числе и я с Олежкой. Он лёг в прямом смысле этого слова, только голову подпёр кулаком, а я всё-таки решил сесть-негоже студенту так дурачиться, да и пиджак не хотелось портить. Алину корреспондент определил в "середнячки", поэтому я видел только её лицо слева, с краю, и она тоже украдкой смотрела на меня, и я пытался не расплыться в глупой улыбке на глазах у миллионов читателей главной советской газеты. Потом начали брать интервью, но не у студентов, а у преподавателей. Не обошли и нашего Знаменского-старичок явно разволновался и что-то сбивчиво говорил, а корреспондент ему вежливо улыбнулся и рукой показывал, чтобы тот немного ускорился. Последним, кого "допрашивал" газетчик, был профессор Алининой кафедры, восьмидесятилетний Иннокентий Алексеевич Мирский-сухонький маленький старичок при жилетке и галстуке, в потёртом пиджачке, на котором одиноко расположилась Звезда Героя Соцтруда. Несмотря на возраст, он был умнейшим преподавателем не только в нашем институте, но и вообще, как мне казалось, в Союзе, да и во всём мире. Он мог бы преподавать любые науки, и всё равно имел бы высшие оценки по своей деятельности, данные ему руководством. Ходили слухи, что его карьера, как профессора, началась ещё в царские времена, и что одним из его многочисленных студентов был непутёвый Саша Керенский. Хотя, слухи на то и слухи, чтобы быть невероятными. Но квалификация Мирского была безусловно высшего уровня. Я встречался с ним несколько раз и поражался чистоте его мыслей и речи, вообще, он говорил как-то по особенному, тихо, но внятно, и все, кто с ним участвовал в диалоге, не могли оторваться от него ни на секунду. А ещё, он в тайне от руководства института любил собирать некоторых особо любознательных студентов, в числе которых были и мы с Олежкой, и рассказывать им про то, какой жизнь была тогда, до революции. Казалось бы, каких-то тридцать лет назад, но для нас это была большая древность! Понятно было, что Иннокентий Алексеевич был из "бывших", но, раз он до сих пор нам преподаёт, значит партия считает его заслужившим свой пост, да и не слышал я, чтобы за ним велось какое-либо преследование. Ещё, он знал многих тех, о ком мы читали только в газетах и в книжках, и было очень увлекательно узнавать то, что, например, бывший грозный Прокурор СССР, а ныне заместитель Председателя Совнаркома Андрей Януарьевич Вышинский был "для уроженца Малороссии способным молодым человеком", но "не мог до конца определиться со своей принадлежностью к политическим течениям", а как ректор МГУ и лектор на младших курсах юрфака в конце двадцатых, был "великолепнейшим человеком; оставался бы преподавателем и не шёл на госслужбу!". Ещё ходили слухи, что у себя на квартире он хранит царских времён сюртук, на котором висят имперские звёзды и ордена,-а поговаривали, у него их было много... Наконец, закончились и интервью, и начался тот самый долгожданный пикник. Все несли скатерти, складные стулья, закуски, питьё, мы с Алиной тоже работали, и солнечное тихое утро будто окутывало нас и не давало подсматривать за нами остальным, а она, Алина, шла рядом со мной, смеялась и радовалась, и глаза её ангельски светились, и казалось мне, что светятся они только для меня. Я, видимо, как-то слишком быстро взвалил на себя пакет с нашими лакомствами, потому что Алина тут же подбежала ко мне сзади, и я услышал её девчачий голос: -Андрей, не надорвись так... Давай я помогу? Я, счастливый так, как был счастлив только в детстве, обернулся к ней и взглянул в её солнечные глаза, и заметил, что на лбу у неё выступили маленькие капельки пота, а на щеках и на носу вскочил едва заметный румянец, и она тепло улыбалась мне, и было её лицо от этого каким-то детским и невинным, и золотистые волосы окутывали его, точно тонкая перина. И именно сейчас, я сам для себя решил, что больше не найду на всём свете никого лучше Алины. Никого, и всё тут,-заявил я в мыслях со смешным детским упрямством. И никакому Олегу я её ни за что не отдам! Точка! -Да нормально всё у меня... не трудно.-ответил я. Ребята уже раскладывали на скатертях и газетах харчи, в котелках булькала картошка. Олежка достал любимую им бутылку с пивом, отхлебнул прямо из горла, брезгливо поморщился, убрал её куда подальше и потянулся к Шелокову: -Коля, дорогой, не подведи товарища сейчас!.. -Как можно?-нахмурился он и вытащил откуда-то ещё одну бутылку с желтоватой жидкостью.-Олежа, выпей за нас! -Пить надо не за нас, а за систему!-сказал Олег и поднялся на ноги.-Товарищи! В этот солнечный прекрасный день, я предлагаю поднять наши "бокалы" за всё, благодаря чему мы счастливы: за нас, за наших мудрых учителей, за наш институт, за нашу Советскую Родину, за Вождя нашего народа-товарища Сталина, за наше светлое будущее! В честь этого-ура! -Ура!-крикнули все. -Ура!-крикнул я вместе со всеми во второй раз. -Ура!-крикнул я в финальный третий раз, и отхлебнул пива из железной кружки. Домашнюю горилку мне не особо хотелось пить. Но, я понял, что ещё не совсем "пропащий", потому что в кружке Алины была обычная вода с газом-я понял это по шипящим пузырькам. Я серьёзно задумался над словами Олега про Советскую Родину, потому что он кричал это здесь, в тёплом поле под Москвой, в конце мая 1941 года, а я кричал это рядом со страшным финским посёлком Суомуссалми, в декабре 39-го, когда наши "доблестные" командиры своими действиями угробили целую дивизию, и когда с раненными бойцами в госпиталях проводили беседы чекисты и особисты, с целью предотвратить распространение пораженческих настроений, и среди этих бойцов был я, девятнадцатилетний Андрей Уразов, и после этого мне было очень трудно спать, потому что как только я закрывал глаза, моё сердце начинала терзать нестерпимая жгучая боль несправедливости. К вечеру мы возвращались обратно. Поезд был сильно переполнен, и мне не нашлось места где сесть, и поэтому я стоял прямо посередине вагона, прижимаемый со всех сторон людьми. Но мне не было противно и неудобно, потому что я не обращал внимания на всю эту толкучку, я смотрел на Алину, на её глаза, которые светили прямо передо мной, и я ничего не мог ей сказать, потому что горло моё сковали невидимые тиски, и поэтому просто любовался ею, и сердце моё нестерпимо билось и вырывалось из груди, и голова шла кругом от близости её мерцающих зрачков и полных влажных губ... Олежка сошёл на станции, и отправился на квартиру, а мы с Алиной отправились дальше, я решил проводить её до дома. Мы ехали в трамвае и она, чудно улыбаясь, показала мне пылающую голубым светом неоновую вывеску какого-то крупного универмага, и мне это почему-то показалось хорошим предзнаменованием. Мы дошли до подъезда, и мне очень захотелось поцеловать её на прощание, но сделать я это боялся, и она не спешила, а будто ждала чего-то, от меня или от себя-непонятно... -Запомни телефон...-как-то странно сказала она.-Позвони, когда время будет... Она назвала мне телефон и упорхнула в мерцающем слабом свете уличных фонарей, а я пешком отправился домой, подгоняемый вечерней зарёй и приятным холодным ветерком... Спустя месяц, я вышел из парадной института, злой как чёрт, меня сотрясали злость и ужасная обида, а самое главное, бессмысленность моего труда. Знаменский, этот въедливый старикан, не давал мне ни шанса на подготовке к экзаменам, а Олег, как назло, всё выполнял на отлично, и с усмешкой заявлял мне, что с такими результатами сразу пойдёт работать к товарищу Ульриху, а меня, так уж быть, возьмёт к себе секретарём, и даже зарплату хорошую постарается выпросить мне. Я посылал его куда подальше и учил, учил эти чёртовы конспекты, зубрил параграфы из УПК, и надеялся, что хоть где-то у меня что-нибудь получится. С Алиной я виделся редко, с того месяца всего два или три раза, и она была теперь для меня единственным лучиком, единственной надеждой и опорой в этом царстве кодексов, уголовных процессов, и записок известных юристов. Она мне пыталась помогать всеми силами, но чем могла помочь студенту четвёртого курса семнадцатилетняя первокурсница? Ничем, конечно же! У неё самой были трудные времена в плане учёбы, и поэтому каждый из нас выживал сам по себе. Вот и сейчас, меня в очередной раз отчитали за плохо выполненную работу, Шеломов пытался не прыснуть при всей аудитории, а Олежка легонько дёргал меня за полу пиджака, мол, всё наладится... -Андрей! Я увидел Алину-она была в светлом лёгком летнем платьице, и держала за спиной скрещённые руки, и меня неожиданно развеселили её золотистые косички, которые развевались на ветру. -На тебя смотреть страшно...-сказала она, подбежав ко мне. -Мне самому на себя страшно смотреть.-буркнул я.-На носу экзамены, а у меня вместо знаний-чёрт на сковороде! Это было любимое выражение нашего ротного Володи Вараксина, почти моего ровесника-был старше меня на два года. Последний раз я его видел в январе сорокового, когда мы вместе с ним отмечали награждение орденом Красного Знамени-его награждение. Потом он куда-то пропал, и до сих пор не объявился... -Сложно тебе?-спросила Алина. -Не знаю... Ну да, сложно!-признался я.-Лучше бы и не приходил сюда! -Я помогаю тебе, чем могу... -Спасибо тебе.-сказал я.-Но, наш профессор твою помощь не особо и ценит, судя по моим оценкам... Я закрыл лицо руками и взъерошил волосы: -Вот тебе и лето сорок первого... Что может быть хуже? -Не говори так, Андрей... Всегда есть выход. Мы вышли на улицу, где уже начинал царить сумрак, и я, чувствуя в себе смелость, крепко взял его за руку и притянул к себе: -Я не знаю, можно ли тебе это говорить, но... мне сложно. Правда, мне сложно. И не из-за этого всего...-я махнул рукой в сторону института,-а вообще... Всё вертится как-то вокруг меня, кружится, и я не понимаю, что делать... Вы ведь любите сильных мужчин, а я... Размазня какая-то! На удивление, она не отстранилась, а прильнула ещё ближе и ласково сказала: -Ты не знаешь, кого мы любим... -Алина, я не могу привыкнуть к этому, понимаешь? Я был отличником, а сейчас я близок к уровню... Да непонятно, к чему я близок! Всё так сложно, так сложно... -Андрей, а разве раньше тебе было легко? -Да,-выпалил я,-было! А что сейчас со мной происходит, я не знаю, честно... Неожиданно она взяла меня руками за лицо и нежно, неуловимо поцеловала. На губах её был вкус яблок, и ещё чего-то сладкого. Она обняла меня и быстро, еле слышно говорила: -Ты ещё мальчик, и не такой большой, как думаешь, и не веришь в себя, потому что ещё только учишься, и не можешь показать себя как следует... Ты верь мне-мы, женщины, чувствуем чужие беды лучше других. Ты на своём месте нужнее всех, нужнее того же Олега... Ты сильный и честный, ты всегда будешь за справедливость, а это главное для меня... Ведь если нет справедливости, то все люди опостылеют, правда?.. У неё были огромные сверкающие глаза, морозные и холодные, и я знал, что никогда не обману её, и не позволю другим обманывать, и нежность тепло билась во мне. Я терялся от счастья и целовал её, и не понимал, что со мной происходит, что вообще стало с этим странным и удивительным миром... Я видел её запрокинутое лицо, светлое и доброе, а вокруг нас блестел летний сумрак, и беззвучно позванивал внутри меня холодок уходящего времени, и я пытался успокоить его, потому что мне казалось, что он тревожил и пугал мою любовь, которая теперь всегда будет со мной рядом... У дверей её дома я сказал: -Я не могу без тебя... -Мы ведь ещё увидимся. Завтра ведь студенческий вечер, ты забыл? -Нет, я не про это... Я хочу быть с тобой всегда, всё время, каждую секунду... Она снова поцеловала меня и нежно провела по моему дрожащему лицу длинными прохладными ладонями: -Не беги никуда, милый... И ушла. Счастливый и возбуждённый, я с Олежкой готовился к вечеру. Всё было отлично, я сумел побороть ту гидру-юриспруденцию, и профессор хвалил меня перед всей кафедрой, и я видел, как искренне радуется за меня мой друг, и я очень хотел, чтобы с ним радовалась Алина... Я успел позвонить ей и всё рассказать, но уже не помнил, что конкретно она сказала, помнил только, что она попросила подождать меня, и я радостно закивал головой с трубкой у уха, будто разговаривал с ней вживую, и она меня видела... -Ты вообще переодеваться будешь?-спросил я у Олега. -А зачем мне это?-засмеялся он, полыхнув крупными белыми зубами.-У меня всегда всё при себе.-и он обвёл себя руками, показывая на купленную недавно чистую белую рубашку и чёрный галстук. Мой пиджак успел износиться-уж очень я был небрежен к вещам, и поэтому весь час до вечера я добросовестно трудился. Я выгладил гимнастёрку и бриджи так, что от них шёл густой пар, и я удивился, как ещё не прожёг в них дырку. Потом достал свои легендарные хромовые сапоги и отполировал их до блеска. В ванной я расчесался на косой пробор, волосы поднял вверх, потом тщательно побрился, умудрившись не пораниться. Выйдя из ванной, я полез в ящик и достал оттуда маленький свёрток, развернул его и разложил на столе всё своё богатство и великолепие. Смочил водой платочек и растёр это великолепие так, чтобы они буквально разрывались от отражаемого ими света. Потом медленно, неторопливо, привинтил на левую сторону груди орден Красной Звезды и две медали: "За отвагу" и "За боевые заслуги". Накинул на себя мундир, застегнулся, повертел головой, чтобы воротник не так сильно сжимал шею, посмотрел на себя в зеркало и остался жутко доволен... В гардеробе я увидел Олежку и Шеломова, которые флиртовали с молоденькой девушкой за стойкой. Увидев меня, они закричали: -Вот и наш орденоносец! Андрюха, давай быстрее, без нас сейчас всё начнётся! -Сейчас!-я подбежал к ним, и мы все сцепились друг с другом в крепких объятиях. -Свобода, товарищи!-закричал Олег. -Погоди со своей свободой.-важно сказал Шеломов.-Я, на правах старосты, заявляю, что наша свобода начнётся только после...-он загадочно посмотрел на Олега. Тот сразу замахал руками: -Я ж забыл всё! Вот я несчастный-то, а! -Если бы не я, так и сидели бы обществом трезвенников.-улыбнулся Шеломов и достал из-за пазухи маленькую бутылочку.-Вот вам и весь разговор! -И то верно!-согласился Олег.-Андрюх, а ты чего при параде? У нас между прочим студенческий вечер, а не день Красной армии! Я тебя последний раз таким год назад видел. -Если не больше.-добавил Шеломов. -Да захотелось, вот и пришёл.-отшутился я. Ко мне подходили другие студенты, жали мне руку, удивлялись моим наградам, некоторые даже просили сфотографироваться, только мои друзья стояли поодаль и смотрели на моих неожиданных поклонников снисходительно, потому что всё знали и привыкли к такой реакции, и к тому же, помнили меня ещё совсем другим, без этого косого шрама на брови и двух медалей на груди... А где Алина? Она же должна прийти... Я отошёл от группы и стал вертеть головой во все стороны, ища её фигурку, а её всё не было и не было, и сердце у меня сильно заныло... -Не пришла она ещё, Андрей. Я обернулся и удивился неожиданной серьёзности Шеломова. Никакого сарказма или иронии, он вполне серьёзно смотрел на меня, как смотрят друг на друга резко повзрослевшие товарищи. -Но должна...-грустно сказал я. -Придёт Андрей, к тебе-придёт.-улыбнулся Шеломов, потрепал меня по плечу и придержал рукой приготовившегося сказать очередную язвительность Олега. Я вышел в вестибюль. Прошагали мимо меня важные профессора, мелькнул и Мирский, в том же пиджаке с одинокой Звездой. За ним был Знаменский. Он задержался около меня на минуту, окинул взглядом с головы до ног, хмыкнул: -Не знал, что ты у нас... такой серьёзный. -Обыкновенный.-улыбнулся я, пожав плечами. -Не знал, извини.-я так и не понял, за что извинился Знаменский, поэтому пропустил его вперёд, сбежал по лестнице к входным дверям, вышел на улицу, где уже начал моросить тёплый летний дождик. У меня быстро билось сердце, сжималось что-то внутри от сильного нетерпения, ведь мундир я одел только для Алины... И тут она появилась из дверей троллейбуса, тоненькая, прекрасная, солнечная, и пошла мне навстречу, а я стоял под дождём, текущий по мне прохладными струйками, которые закатывались мне за воротник. Её волосы были убраны под косынку, на них каплями ложился дождь, и мне захотелось закричать на всю Москву, что я люблю её, что невыносимо хочу, чтобы она была моей женой, чтобы у нас было много детей, дожить с ней до далёких сказочных времён, когда не будет несправедливости и войны, и некого будет людям бояться... Но я ничего не говорил, а только растерянно улыбался, пока Алина прижимала меня к себе поближе и укрывала зонтом, чтобы я не промок. Она весело тормошила меня, целовала, гладила по лицу и говорила: -Андрей, да ты настоящий герой! И какой ты красивый! Я буду тобой хвастаться перед девчонками! Я громко засмеялся и, обняв её, положив голову ей на плечо. -Андрей... Быстро проговорил свою речь ректор университета, мы проводили аплодисментами выпускной пятый курс,-а мы ими станем только в сорок втором,-ещё пара слов у микрофона, и торжественная часть закончилась. В вестибюле оглушительно грянул оркестр, и мы все ринулись туда. Закружились пары танцующих. К нам подошёл Олежка: -Нас с Андреем Знаменский особо отметил!-важно сказал он.-Так что, Алина, бери пример... Алина улыбнулась и, невинно глядя на него, сказала: -А мне показалось, что отметили только Андрея... Олежка посмотрел на неё снисходительно и рассмеялся: -Ладно, чёрт с вами! Ты, Андрюха, не женись на ней, а то загрызёт! -Я не умею кусаться.-даже с каким-то разочарованием произнесла она.-А если бы и умела, тебя бы первым раскусила! -Спасибо, не надо!-Олег отбежал от неё, но через секунду уже снова крутился вокруг нас. Они препирались хоть и ретиво, но с весельем, и мне было приятно на них смотреть. Появился Боря Иголкин, он чинно шёл под руку с молодой девушкой, которую он всем представлял как свою жену. Это была тощая молодая женщина, немного старше него; она тут же со всеми познакомилась, все оказывали ей знаки внимания, особенно мы с Олегом, для того чтобы сделать приятное Боре, который начал млеть от успеха своей супруги в наших глазах. -Задание государственной важности!-громко крикнул Олег и хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание.-Все идут к столикам, занимать места, а наша новоявленная "троица"-на танцы! Я не особо умел танцевать и поэтому даже хотел отказаться танцевать со всеми, но Алина силой потащила меня за собой, и я сам не понял, как оказался с ней в центре зала, и как уверенно она меня вела в танце. А оттого, что я держал её в своих руках, и глаза её радостно блестели перед моим лицом, я почти исчез в мощном потоке так внезапно свалившегося на меня счастья. Когда мы пришли в буфет, хозяйственный Шеломов уже раскладывал на двух сдвинутых столиках наши харчи: бутерброды из буфета, две бутылки водки, чай и те самые крабы-Олег догадался их притащить. Потом откуда-то появилась бутылка шампанского, которое я давно не видел. Толстая зелёная ёмкость перелетела через стол и её, не глядя, ловко поймал Шеломов. Целую минуту он мудрил с пробкой, мы смеялись над ним, но наконец у него получилось, и пробка вылетела с негромким хлопком, вино рванулось по стаканам, шипя весёлыми пузырьками. -За праздник! За нас!-поднял стакан наш староста, и его слова почему-то понравились мне больше, чем то, что сказал Олег на том пикнике. Я даже не стал пить и сразу же придвинул свой стакан к Алине-у неё почти ничего не было налито, а я могу и без вина обойтись... Незаметно промчалось время, смолк бурный оркестр, под чей вальс мы танцевали, разошёлся народ, и у гардероба, Олег насильно сунул мне что-то в ладонь. Я пригляделся и увидел маленький цветок ромашки, и удивился, как мне удалось не раздавить его в кулаке в ту же секунду-я ведь бываю очень неаккуратный. И откуда Олег только всё это берёт? -Я сегодня ночевать не приду.-сказал он и куда-то умчался, не попрощавшись с нами. Дождь на улице кончился. Жёлтые лампочки фонарей засвечивали рваный подзор низких ночных облаков, и от этого лицо Алины было бледным, мерцающим и прозрачным. Мы дошли до трамвайной остановки, и я должен был остановить её, потому что ещё чуть-чуть, и Алина ведь уедет к себе, а ведь близок маршрут ко мне... Внутри меня всё тряслось и клокотало, я так хотел сказать Алине, что не могу без неё ни секунды, но не мог произнести ни слова... Показался трамвай. Я взял Алину за руку, притянул её к себе, но она, смотря куда-то вдаль, тихо сказала мне: -Не надо слов, Андрей. Я всё поняла... Будто чувствуя мысли и желания друг друга, мы встали на задней площадке трамвая, хотя было много свободных мест, и держались за руки, и я боялся предпринять что-то более значительное, дабы не нарушить эту сокровенную обстановку. Пронзительно сияла над нами лампа, а Алина шептала мне: -Я раньше не понимала, какая всё-таки радость-жить с ощущением счастья, жить счастьем... Андрей, любимый, я хочу закрыть глаза и проснуться с тобой счастливой. Милый мой, пожалуйста, не лишай меня этой мечты... Её золотистые волосы были на моём лице, рядом был полумрак её морозных глаз, я слышал бой её сердца, и прыгающий трамвай казался мне огромной и быстрой каруселью, которая не переставала кружить меня, кружить пугающе и сладко, и я закрывал глаза, чувствуя, как нестерпимо хочется плакать от счастья. Алина тихо дышала на моей руке, и я очень боялся сделать малейшее движение, чтобы не разбудить её. Я смотрел на неё, и внутри меня всё рвалось от нежности, любви и надежды, что с этой девочкой я проживу всю свою жизнь, вырастим детей и когда-нибудь выйдем на улицы счастливой мирной Москвы, которая обязательно будет столицей всего мира, мира коммунизма и светлого будущего. Я лежал и слушал её дыхание, и перед моими глазами проносился весь мой жизненный путь-фотография мамы, которую я никогда не помнил, потому что она умерла от тифа, когда мне едва исполнилось пять месяцев, и приятное молодое лицо папы, который как-то раз провёл меня на военный аэродром, бывший для меня тогда сказочным царством, и который сейчас командовал авиационной дивизией в Киеве, и удивлённое лицо Олежки, который первым узнал о том, что я иду добровольцем на финскую войну и уже забрал документы из института, и бедное израненное личико командира нашей разведроты Володи Вараксина, которого я тащил на себе с поля боя, и глупая удивлённая рожа финского лейтенанта, охраняющего пулемётный дот, который ранил меня, и которого я свалил одним ударом штыка, и выкосил из их пулемёта половину вражеского личного состава, и мудрое худое лицо профессора Мирского, который рассказывал нам о замечательных балах в дворянском собрании Москвы, и все те бесчисленные люди, которые каким-то образом участвовали в моей жизни, и ведь им в жизни не досталось почти ничего, а я получил из щедрых рук судьбы всё счастье планеты... Но ведь не может быть человек так долго быть счастлив? Алина тихо спросила меня: -Ты спишь, мой родной? Я ничего ей не ответил и поцеловал её в маленькое худенькое плечо и снова поразился, какая у неё нежная и холодная кожа. Я весь сгорал от того, что гладил её руки и волосы, а она вся была тоненькая и свежая, как струйка родниковой воды, и пахло от неё чем-то сладким и неуловимым, и грудь её маленькими нежными лунами светила мне в отблеске рассвета. Я уткнулся лицом в её волосы и шепнул: -Алин, давай поженимся сегодня, а? Она снова погладила меня по лицу и, так же не открывая глаз, ответила мне: -Давай. Мне так хорошо с тобой, родной мой... Я счастливо засмеялся и спросил: -А что же мне подарить тебе на свадьбу? Нельзя же ведь без подарка... -Ты мне подарил себя, Андрей, и кажется, что ты никогда не поймёшь, почему я тебя полюбила. Она затихла и, кажется, снова заснула. Я решил не тревожить её, и полежал с ней ещё минут десять. Потом встал, просунул руки в рукава моей белой рубашки и прямо так подошёл к тёмному стеклу окна. И показалось мне, что вместе со мной счастлив весь город, его ночные фонари по-доброму светили мне в лицо, редкие гудки проезжающих машин были для меня настоящим гимном, а звёзды мигали мне и словно указывали на Алину, и я представил себе её среди звёзд, и от такой мысли, у меня зашлось и забилось сердце. Звёзды начали понемногу уходить, скрываться от рассвета, и я проверил время-четыре часа и три минуты утра. Я закрыл глаза и внутри себя три раза повторил сегодняшнюю дату: 22 июня 1941 года, и поклялся, что никогда её не забуду. Я увидел, как кто-то бежит по улице, и в свете фонарей мелькнула командирская фуражка, и я с удивлением узнал моего соседа-сотрудника Генштаба подполковника Михайлова, папиного приятеля. Я успел увидеть, что он был какой-то испуганный и взволнованный, и два его ордена Красного Знамени, вместе с медалью, пугливо тряслись на его смятой гимнастёрке, и почему-то внутри меня появился неприятный холодок, тонкая горчинка страха: что-то случилось там, далеко-далеко, но меня это не касается, я здесь, в своём маленьком уютном мирке... Мы вышли из маленького здания ЗАГСа ровно в полдень, радостные и весело смеющиеся. Нас расписали по всей форме, и я смеялся, когда Алина ставила свою подпись в документе-делала она это с серьёзным и сосредоточенным лицом. Я хотел купить в ближайшей ювелирной лавке какие-нибудь колечки, но Алина отговорила меня и сказала: "Мы же не мещане какие-то, без этого обойдёмся. Неужели ты думаешь, что только из-за колечек мы будем вместе?" А я и не думал... Мы бежали и прыгали по улицам солнечной летней Москвы, и все вокруг нас были такие же радостные и возбуждённые, только почему-то я за всю дорогу насчитал штук пятнадцать разного рода командиров и бойцов, один раз даже повстречались строгие чекисты, которые прошли мимо нас, будто и не заметив, и внутри меня продолжал усиливаться тот мерзкий и неприятный холодок. Мы вышли на площадь, где почему-то всё было тихо, и кто-то говорил из уличного репродуктора. Остановились трамваи, извозчики, машины. Бросили свои тележки мороженщицы и продавцы воды. Побросали велосипеды дети и взрослые. Все столпились под репродуктором и ловили каждое слово в суровой тишине. В волосах Алины радостно блестела Олегова ромашка Я проверил время-десять минут первого. Выступал товарищ Молотов. Отец прилетел внезапно-я не ожидал увидеть его у квартиры. Герой Советского Союза, кавалер ордена Ленина, командир 64-й авиационной дивизии ВВС Киевского особого военного округа генерал-лейтенант авиации Дмитрий Фёдорович Уразов выглядел очень разбито и устало, на лбу блестели свежие кровоподтёки. Алина подбежала к нему и задала тот вопрос, которым мучила меня всю обратную дорогу: -Товарищ генерал, что же делать? Неужели война? -Да, война.-кивнул отец и внимательно посмотрел на неё, будто только сейчас заметил. Я поспешил представить их друг другу: -Алина, это мой отец...-я замялся, не зная, как его "аттестовать", но он ответил за меня: -Дмитрий Фёдорович, не утруждайтесь. -Да, а это-Алина, моя... теперь уже жена. У отца буквально на секунду вздёрнулись вверх тонкие соболиные брови, но тут же на его лицо вернулось обычное нейтральное выражение: -Вот как? Поздравляю с таким началом семейной жизни. Я полагаю, для вас всё это,-он показал рукой на приоткрытое окно, откуда раздавались тревожные вскрики горожан,-является неожиданностью? Алина поспешно закивала и была готова заплакать, а я, на удивление, не проявлял никаких эмоций, во мне будто всё умерло после первых слов Молотова. И только казалось, что маленькая острая иголочка потихоньку входит в моё и без того измученное сердце, и медленно разрывает его. -Вот и для меня тоже.-признался отец. -Товарищ генерал... Дмитрий Фёдорович, вы... не сердитесь на Андрея,-поспешила спасти меня Алина,-просто... -Всё в порядке. Во всяком случае, сейчас это не самое важное. Андрей,-обратился он ко мне,-как я понимаю, документы из института ты снова забрал? Ты вообще когда-нибудь доучишься? -Куда ж я денусь?-пожал я плечами.-Меня в любом случае призвали бы. -Ага, мечтай.-сказал отец и поправил свои генеральские петлицы. -Я отговаривала его, как могла, Дмитрий Фёдорович.-доложила Алина и зло посмотрела на меня, да так зло, что я невольно поёжился под её взглядом. -А он у нас слушается только себя и, если потребуется...-отец защёлкал пальцами, пытаясь что-то вспомнить,-друга своего. В общем, пока что мне, Алина, придётся у вас Андрея на время забрать. Не возражаете? -Нет.-замотала она головой.-Дмитрий Фёдорович, вы уж отговорите его! -Постараюсь.-мрачно сказал он.-Алина, на улице стоит моя машина, можете пользоваться. Водителю скажите, отвезёт вас куда угодно, хоть до Урала подкинет, тем более, что ваш институт куда-то туда эвакуировать собираются в случае чего, насколько я знаю. -Прямо на Урал?-удивился я. -Или в Казахстан, я не особо запомнил. Мы вышли на улицу. Как только за Алиной захлопнулась дверь генеральской "эмки", отец отвесил мне сильную затрещину. -Ай!.. За что?! -Ты что удумал? Куда собрался, а?! На фронт? Чтобы тебя там первой же пулей положили? Это же немцы, а не финны! Посмотри на меня!-он силой повернул меня к себе.-На нас напали в четыре часа утра. Напали внезапно. Я знал о готовящемся нападении с одиннадцати вечера вчерашнего дня, но Москва отказала мне в тревоге для личного состава под угрозой расстрела. Весь комсостав дивизии уничтожен во время бомбардировок и воздушных боёв!-чуть ли не плача, воскликнул он.-Эвакуироваться успели лишь я, да ещё несколько генералов, всё! Он тяжело вздохнул: -Это катастрофа! В первые минуты половина самолётов дивизии погибла, даже не успев взлететь с аэродромов. Я сам в бою участвовал, бок о бок со вчерашними курсантами, и многих из них уже нет, нет вчерашних курсантов, твоих ровесников, понимаешь?! -Папа,-твёрдо сказал я,-я не могу отсиживаться в тылу. Если надо будет погибнуть за Родину-погибну. Отец посмотрел на меня ещё злее, чем Алина, потом крепко взял за руку и куда-то потащил. Я не успевал бежать за ним и слышал, как прохожие сзади тихо смеялись, видя, как крепкий высоченный генерал тащит за собой хлипкого парнишку в летней рубашке. Хоть какая-то радость для народа, подумал я. Отец привёл меня к высокому зданию, которое я раньше никогда не видел, и лишь по табличке я понял, куда он меня притащил пешком-Главная военная прокуратура РККА. Я понял, зачем отец затеял всё это-альтернатива военной службе. Что ж, если так... Родине ведь можно служить по-разному. Мы прошли через проходную,-дежурный чуть ли не разорвался пополам от крепко сжатых ног в стойке "смирно", когда увидел папино удостоверение,-потом минули несколько лестниц и коридоров, и оказались перед большим кабинетом с роскошной, но в то же время без чего-то лишнего приёмной. Отец быстро кивнул молоденькой секретарше, что-то у неё спросил, два раза постучался в дверь и быстро вошёл, уместив всё расстояние от приёмной до кабинета в два широченных шага генеральских сапог. В кабинете сидел интеллигентного вида человек, в прокурорской форме, с одинокими орденами Ленина и Красного Знамени. Мне почему-то понравилось, что он не был подвержен панике, как те работники прокуратуры, которых я успел увидеть, а спокойно работал с документами, когда мы вошли. На петлицах у него было три ромба-для военной прокуратуры это звание корвоенюриста, и у меня автоматически потянулась рука к виску, но я вспомнил, что не в форме, и поэтому просто сделал вид, что чешу голову. Отец же козырять не стал, хотя был младше него по званию, а без церемоний подошёл и пожал корвоенюристу руку. -Дмитрий Фёдорович,-улыбнулся прокурорский,-сколько лет мы с тобой не виделись! -Годик, около того. Ты уже с тремя ромбами? Действительно крут!-отец взял его за ладонь и вообще вёл себя с ним так, будто они были старыми друзьями.-Как в прокуратуре? Много потерь? -Есть.-грустно признался корвоенюрист.-Но держимся. У меня голова уже от звонков разрывается, честное слово! Ты, собственно, зачем пришёл? -Да вот, Владимир Иванович,-отец показал на меня рукой, и я почувствовал, как мои уши начинают краснеть,-молодого человека к тебе привёл. На фронт рвётся. -А мы с ним, кажется, знакомы.-Владимир Иванович подошёл ко мне и по-доброму улыбнулся.-Андрей Дмитриевич, что же вы, не вспоминаете меня? Теперь я его вспомнил. Это был Главный военный прокурор Носов, блестящий военный юрист и, как говорили слухи, главный враг по службе товарища Ульриха. А виделись мы с ним год назад, когда он, тогда ещё не начальник ГВП, а военный прокурор Ленинградского военного округа, читал нам, в институте лекцию, и поспрашивал кое-что из материала у студентов, в том числе у меня, и некоторых даже похвалил перед всей кафедрой, и среди удостоенных похвалы, конечно же был и я. -А что плохого в том, что молодой человек рвётся защищать Родину?-обратился Носов к отцу. -Мал ещё, пускай доучиться. Финской кампании с него хватило, тоже с института ушёл, дурень восемнадцатилетний. Теперь хрен ему, а не фронт, он у меня учебники зубрить будет, будет ведь, Владимир Иванович? -Если взрослых слушаться не будет, то и до книжек черёд дойдёт.-с преувеличенной серьёзностью сказал Носов, и я с облегчением вздохнул, увидел в его и отцовских глазах весёлые искорки. Шутят, значит. -Нет, слушаться он будет, да, Андрей?-теперь уже отец обращался ко мне. Я немного обиделся на него и поэтому нарочно ответил по уставу: -Так точно, товарищ генерал-лейтенант авиации! -Владимир Иванович, есть для этого Павки Корчагина свободные места? -Найдём.-согласно кивнул Носов.-Для тебя, Дмитрий, всё найдём, и для сына твоего. -Можно вопрос?-спросил я. Отец и Носов разом посмотрели на меня. -Ну попробуй.-сказал отец и сел на краешек стола, совсем не по-генеральски. -Вы давно знакомы? Отец терпеливо ответил мне: -Владимир Иванович Носов мой боевой друг ещё с гражданской войны. Ну так что, есть у нас что-нибудь? -Конечно.-ответил Носов и тут же набрал какой-то номер.-Дежурный? Кольцова ко мне, живо! Потом уже не в трубку, а нам: -Андрей, высшее образование у тебя имеется, поэтому не вижу препятствий для зачисления тебя в ряды сотрудников советской прокуратуры. Поздравляю! Он пожал мне руку, я нелепо улыбнулся в усы, а отец тут же поддакнул: -И никакого фронта! -Но всё-таки опыта у тебя маловато,-добавил Носов,-поэтому пока тебе придётся поучиться у одного человека, с которым я тебя сейчас познакомлю. И действительно, через десять секунд в дверь постучали, и в кабинет вошёл вылитый Феликс Эдмундович Дзержинский, только не в шинели, а в прокурорской форме. На петлицах у него были две "шпалы", из наград-орден Красного Знамени и юбилейная медаль к двадцатилетию РККА-у отца была такая же. Заметив отца, а в особенности его Звезду Героя, военюрист вытянулся по струнке и твёрдо отчеканил: -Товарищ корвоенюрист, следователь по особо важным делам при Главном военном прокуроре РККА военюрист 2-го ранга Кольцов по вашему приказанию прибыл! -Вольно.-сказал Носов.-Вот, Василий Аркадьевич, нового сотрудника к тебе определяю. Знакомься, лучший студент нашего юринститута, а теперь твой личный помощник, Андрей Уразов. Кольцов взглянул на меня подчёркнуто холодно, в таком же тоне удостоил меня права называть его по имени-отчеству и обернулся к Носову. -Товарищ корвоенюрист, разрешите идти?-спросил он. -Нет, Кольцов, останьтесь.-довольно мягко попросил его Носов.-Товарищ Уразов, с которым вы теперь будете вместе работать, является кавалером ордена Красной Звезды, воевал добровольцем с белофиннами, поэтому прошу поддерживать друг с другом корректный тон. Василий Аркадьевич взглянул на меня уже совсем по другому, несколько удивлённо, но должного уважения в его глазах я так и не увидел. -Ещё что-нибудь есть?-спросил Носов у отца. -Да, но уже по службе.-отец обернулся ко мне и Кольцову.-Андрей, можешь идти с товарищем военюристом. -Да, Кольцов, иди.-кивнул корвоенюрист.-Не задерживаю. -Есть!-военюрист 2-го ранга круто развернулся на каблуках и вышел из кабинета, я направился за ним. Кольцов отвёл меня в свой кабинет, запер его на ключ, посадил перед собой и начал наш первый разговор: -Хочу предупредить сразу: здесь не институт, и уж тем более не курорт, здесь всё серьёзно, товарищ Уразов. Хоть вы и кавалер правительственной награды, но проходить стажировку, а потом и службу, вы будете на общих основаниях, пока я ваш начальник. Тот генерал-лейтенант в кабинете у Носова, ваш родственник? -Да, отец.-признался я, понимая, к чему он клонит. -Скажи честно,-он наклонился ко мне,-ты правда хочешь служить у нас? Я бы советовал тебе доучиться, а потом уже идти к нам. Хотя, как я успел услышать, ты на фронт рвёшься? -Так точно! -Понимаю.-слабо закивал головой Кольцов, и у него почему-то погрустнело лицо.-У меня сынок был, точь-в-точь как ты, в Испании его убили. Он несколько секунд помолчал, будто собираясь с духом, потом вернул себе обычное расположение духа и обратился ко мне: -Иди в отдел кадров, я отдам распоряжение, а дальше тебя направят... На улице уже во всю пылало дневное солнце, когда я, в новеньком выглаженном мундирчике, с кобурой на поясе, в которой лежал ТТ, с жмущими мне сапогами, стоял перед Кольцовым. -Вам идёт форма.-заметил он.-Награды дома приделаете. -Так точно!-выпалил я. -Василий!-окликнул Кольцова пока незнакомый мне пожилой сотрудник в военном френче без наград и знаков различия. Он тут же осёкся, увидев меня.-Товарищ военюрист 2-го ранга, у вас новый сотрудник? -Да, Анатолий Фёдорович, с сегодняшнего дня-мой стажёр. Анатолий Фёдорович, видимо, сразу увидел мою военную выправку и поэтому поздоровался со мной вполне тепло. Или, наверное, он уже успел узнать о том, кто я такой, вернее, чей я. -Начальник следственного управления ГВП бригвоенюрист Пугачёв. А вы товарищ Уразов, верно? -Так точно!-выпалил я и почему-то поспешил добавить:-Не подумайте ничего такого, товарищ Пугачёв! Кольцов еле слышно прыснул, а бригвоенюрист недоумённо на меня посмотрел: -А что я должен думать о кавалере ордена Красной Звезды и двух медалей?-поинтересовался он. При упоминании о двух медалях, Кольцов снова удивлённо на меня посмотрел, и это было смешно-видеть, как взрослый мужик по-детски пучит глаза. -Я имел в виду...-замялся я, но Пугачёв меня перебил: -Я думаю, наша служба вам понравится, товарищ младший военюрист.-сказал Пугачёв, кивнул на прощание и удалился в сторону кабинета Носова. С Кольцовым я тоже распрощался довольно тепло. Он довёл меня до парадной, крепко пожал мне на прощание руку и бегом вернулся обратно в прокуратуру. Я, совершенно потерянный, стоял на ступеньках и смотрел на дневную Москву. Люди уже успели успокоиться и кажется, что и забыли о том, что каких-то два часа назад им объявили о начале войны с Германией. С той Германией, куда мой отец пять лет назад летел для обмена опытом, и откуда был его приятель, крупный офицер Люфтваффе фон Эйхман, с которым они, правда, виделись только два раза: в Липецке, в лётной школе, и в Москве. Ко мне не слышно подошёл отец и спросил: -Ты доволен? -Максимально.-ответил я. -Как тебе твой новый начальник? -Нормально.-пожал я плечами и почувствовал, что мундир мне выдали немного не по размеру. -Будь с ним повежливее, сын.-посоветовал мне отец.-Я же знаю, у тебя язык острый... Только с ним это не прокатит. Кстати, вы с ним очень похожи. Ты у нас добровольцем в 38-м направился, а он-на двадцать четыре года раньше тебя, с немцами воевать, за Царя. Сначала как "вольнопёр", а потом год за годом, и закончил войну поручиком. Между прочим, обладатель Георгиевского креста-мне Носов рассказал. -И что,-удивился я,-в прокуратуре держат бывшего офицера царской армии? -А что тебя так смущает?-не понял отец.-У меня в Киеве знакомый генерал был, так он ещё в Порт-Артуре воевал, с Нестеровым вместе над Питером летали. Погиб на моих глазах, мессер сбил... Мы встретились у института: я-в форме военной прокуратуры, она-в форме военврача. -Зачем?-спросил я.-Ты же сама не хотела, чтобы я... а ты... -Так надо, Андрей.-она погладила меня по лицу.-Ты был прав: Родине сейчас нужен каждый человек, и каждая посильная помощь. -Но... мы же сможем с тобой видеться? Она показала какую-то бумажку, и у меня сильно защипало в глазах, и задёргались губы. -Через полтора часа вылет в Киев, оттуда-в какую-то роту, я не успела запомнить название. -Не бросай меня... -Ты справишься, родной мой.-она тепло улыбнулась мне и неуловимо поцеловала.-Ты же теперь тоже на службе, а значит, должен быть сильным. -Я буду тебе писать, обещаю!-выпалил я.-Каждый день, каждую минуту, каждую секунду! Хочешь, я сейчас поеду обратно в прокуратуру, попрошу, чтобы меня тоже перевели в Киев? -Не надо... Зачем? Тебя ведь уже определили, так к чему эти хлопоты? Оставайся, ты будешь нужнее здесь, мой солдатик... Я сильно обнял её и держался, чтобы не заплакать от горькой разлуки, и если раньше моё сердце рвало громадное счастье, то теперь это была боль и сильная мука, которая усиливалась с каждой секундой моего осознания, что я с Алиной больше не увижусь... -Мне пора.-она поцеловала меня.-Не забывай меня, Андрей... -Подожди!-я схватил её за руку и удержал у себя.-Я люблю тебя, Алина! Я выдохнул, подождал секунду: -Теперь можешь идти. Она чему-то рассмеялась, и что-то прошептала мне одними губами, и я сразу же понял, что она сказала мне так тихо, чтобы никто, кроме меня, этого не услышал. -Я не прощаюсь... Она быстро зашагала, а я смотрел ей вслед и чувствовал, как по щеке катится одинокая слезинка, и исчезает в усах, увлажняя их. Я не помнил, как добрался до квартиры. Только помнил, как пока поднимался по лестнице, слышал быстрые и торопливые шаги в квартире моего соседа-генштабиста, и как вслед мне горестно смотрела мать троих детей и солдатская вдова Шурочка, жившая со мной в одной квартире, но в другой комнате-прямо у входа. И когда я вошёл в свою комнату, я увидел Олежку-он стоял и смотрел в окно, видимо, не заметив меня. Потом он обернулся ко мне, и я увидел сидящую на нём светло-синюю форму милиции, со значком ГТО, и с петлицами младшего лейтенанта. Он подошёл ко мне и тихо произнёс: -МУР, Андрюха... А ты теперь где? -Военная прокуратура...-сказал я, упал ему на плечо и, не выдержав, громко и во весь голос заплакал...