Сватовство за меру сорго

Engeller büyür, yine bu kervan yürür, O gider ben kalırım arkasından hayallerim ölür; Akşamlar kara aşkı sordum yollara, Yazdım ismini kor alevlere ellerim yara.       © Can Bonomo       — Прекрати на неё пялиться, Феле, она тебе не невеста! — кричит Пепа и нависает над Феликсом, уперев кулаки в бока и уткнувшись носом в нос: нос у Пепы орлиный, материнский, и это придаёт ей какую-то царственность.       — У, ревнуешь?       — Пф-ф! Учти, — ещё более угрожающе заявляет Пепа, — пойдёшь гулять с другой — получишь в глаз.       — А с кем мне танцевать? С Милагрос нельзя, с Марисоль нельзя, может, и с твоим братом тоже нельзя? Небо над Андами набухает сыростью.       — Иди к чёрту, Феле! Бесишь! Пепа пихает Феликса локтем и перелезает через плетень двора Сантано, задрав нос и вышитые юбки цветастого платья, — ни у кого больше таких нет: когда Феликс в первый раз провожал Пепу с танцев, где та немного выпила, то Пепа перечисляла, чем её семья хороша, и не забыла добавить, что прясть-то у них умеют все, даже брат, но в ткачестве и вышивке ей нет равных, — а сеньора Альма, встретив их на пороге, выронила свечу и чуть не задушила Феликса в объятиях. Никто ещё прежде Пепу под ручку к матери не приводил. Сестра Пепы красива, но тиха, — хлопочет по хозяйству и по воскресеньям пьёт кофе с семьёй Валенса, — а у Пепы нет отбоя от парней, и Феликс готов воспевать её во всех стихах мира. Пепа высока и стройна, как цапля, и её кудри похожи на огонь, а глаза — зелёные, как лягушачья кожа, и Феликс считает Пепу богиней ещё с того дня, когда её косы опалило грозой, а четырнадцатилетняя Пепа нарядилась в материнское платье и была этим очень довольна.       — Эй, Пепита! Так что насчёт твоего брата?       — Вот с ним и танцуй! — кричит Пепа.       — Ведьма! — восхищается влюблённый по уши Феликс. — Женюсь.       — Она только на словах грозная, Феле. Женись, хватит с ней под ручку гулять, — уверяет Бруно, навалившись на плечо.       — Не проклянёшь?       — А какая мне выгода? Мы с ней в одной утробе выросли, может, это и есть проклятие? Пожалуй, такое проклятие можно посчитать благословением: говорят, у кадехо два тела и две головы, а у детей сеньоры Альмы — три. Разве можно родить сразу троих, если ты не ведьма? Феликс перехватывает Бруно, крутанув его в пляске, как девушку, — жилистую, мелкую, с усишками и ворохом кое-как подвязанных кудрей, — а Бруно упруго выгибается назад. Феликсу прежде с Бруно дружить не доводилось: так-сяк, знакомство по соседству, передай соль через забор, да и, чего уж таить, Феликс его побаивается, — но то, что вечно чуть-чуть усталый, сутулый и по виду нерасторопный Бруно так ловок в кумбии и вайенато, вгоняет его в ступор.       — Почему с ней не танцуешь? — интересуется Феликс, косясь через плечо на Санчу Сантано: та, взмокшая и недовольная, хрустит тыквенными семечками, а подоткнутая юбка заголяет её загорелые колени.       — Мы поссорились, и она наступила мне на пальцы.       — Так нечего было разуваться!       — Нет, — твёрдо отвечает Бруно, зарывшись в песок пальцами босых ног.       — А как же Урсула? — припоминает Феликс. — Ты ведь и с ней валялся, так?       — С ней тоже поссорились.       — Из-за Санчи?       — Ага, как же! Не понравилось им, когда я напророчил, что её брат с цыганами сбежит. Я что, крайний?       — Вот в этом-то и проблема, Бруно, — делает вывод Феликс, подхватив его в объятия, и ощущает, как под ладонью напрягается жилистая спина.       — В цыганах? Э-э, это не ко мне!       — В том, что много болтаешь.       — Поверь, это я ещё помалкиваю. Знал бы ты, что я обычно вижу, — отвечает Бруно, и взгляд у него замученный, — там без бутылки не разберёшься.       — Только не вздумай много пить, ты мне трезвый нужен. С кем я ещё до свадьбы танцевать буду? Пепа берёт семечки из пригоршни Санчи Сантано, грызёт, сплёвывает шелуху и бдит, навалившись на плетень веснушчатыми локтями.       — Есть одно ма-а-аленькое дело, — без тени насмешки сообщает Бруно, поймав Феликса за подбородок. Пальцы у Бруно сухие и жёсткие, прохладные, с короткими ногтями, и Феликс инстинктивно тянется шлёпнуть его по руке, — но Бруно впивается взглядом во взгляд, приоткрыв рот, и от этого становится не по себе.       — Ну?       — За что купил, за то и продаю, точно не слыхал, но-о… — Бруно понижает тон, — но мами позовёт тебя под нашу фамилию: дочерей-то у неё две, а сын — один. Согласишься? Пойдёшь?       — Пойду, — соглашается Феликс. У Феликса несколько старших братьев и ещё один — двоюродный, сын дяди Артуро, и все они уже завели семьи, и с Феликса невелик спрос подращивать фамильные ветви при наличии тринадцати племянников и невестки на сносях. — Феликс Маурисио Мадригал-Мендес, не так уж плохо звучит, да?       — Неплохо. По рукам!       — Так это что, было сватовство? Эй!       — О, пресвятая дева Гваделупская, я что, забыл предупредить, что беру за предсказания меру сорго?       — Бруно, ах, ты ж!… Бруно прикладывает тыльную ладонь ко лбу, состроив покаянный вид, и свистит сестре, сунув пальцы на сторону сколотого зуба:       — Пепа, сестра, мирись!       — Никто не ссорился! — сплёвывает Пепа шелуху под ноги.       — Вот и дальше не ссорьтесь.       — Катись уже, а? Губы у Пепы дрожат, но дождь даже не думает капать, поэтому Феликс, воодушевившись, хватает её под локти, — так, чтобы Пепа перепрыгнула через плетень, весь поросший плющом, — и ведёт танцевать, пока Гонсальво фальшивит на аккордеоне, а хромой Габо перебирает струны своего типле.       — Ну, чего ты, Пепита?       — Того, — говорит Пепа, потирая губы ладонью, — что Бруно, когда я его достала, предсказал мне тебя в мужья.       — А что, если я не против?       — Тогда поклянись мне, что на других смотреть не будешь! Поклянёшься? Бледное веснушчатое лицо Пепы заливается румянцем до самого лба: так бывает, когда она не может разобрать, радуется ли, смущена или разозлена, — и Феликс кивает, сплетает её пальцы со своими, вздёргивает и кружит Пепу под бренчание типле хромого Габо, да так страстно, что подол захлёстывает её колени.       — Что угодно, солнце моё, только не печалься! Санча Сантано одёргивает юбки и, влепив вскрикнувшему Бруно пощёчину, целует его в ту же скулу. Помирились.