as you kneel, I’ll be watching you fix me

Игрушку Энни приносит из города: из какой именно части, Армин не уточняет. Ему до сих пор тяжело ходить по новой Шиганшине. Здесь, на этом самом месте, лилась кровь, и слишком трудно вытаскивать себя из лихорадочного забытья — везде чудится Эрен, с той наивной, не запятнанной весом правды зеленью глаз. Иногда Армину хочется выскрести собственный мозг ложкой, но люди справляются. Люди отстраивают дома вновь, называют в их с Микасой честь районы, и Армин — не поймите неправильно, он польщен, конечно, — просто не может заставить себя там побывать. Взглянуть в глаза правде — мир движется с бешеной скоростью, а он, как белка в колесе, вопреки усилиям остаётся на месте. Плачущим на могиле Эрена, пока рядом скулит, рассыпаясь в искреннем горе, Микаса. Они не могут позволить себе полноценную скорбь, но, в знак уважения к несгибаемому железу чужой души, Армин молчит — и отдаёт всего себя на благо новой Элдии. Просиживая дни подряд за тонной документации, Армин не думает ни о чем — только о будущем, прекрасном, чудесном будущем для их потомков. Армин в порядке — Армин жив, в конце концов. Стоит отработать хотя бы толику этого груза, — восемьдесят процентов планеты, целые цивилизации, тысячи, сотни, миллионы, все потеряно, все убито, — поддержать Хисторию на её посту, обеспечить Парадизу стабильную экономку, сделать все, чтобы новым поколениям было, где жить, чтобы… В любом случае, Энни приходит поздно вечером: она пахнет солью и потом, потому что провела весь день в порту, проверяя состояние оставшихся кораблей. Колоссы потрепали Парадиз порядком, но, конечно, это не сравнится с выжженным миром за пределами стен. Её глаза глядят насквозь, прямиком в душу, и Армин даже сквозь несколько слоев одежды ощущает себя голым. Энни резюмирует: — Ты опять не спал. Выглядишь, как собачье дерьмо. Конечно, это не лучший комплимент, но у Армина нет сил отбиваться — он постукивает пальцем по столу, вздыхает, не поднимая глаз. Документ начинает расплываться. Энни подходит ближе, клюёт его в щеку своими сухими губами — Армин вздрагивает, чувствует, как растекается по лицу румянец. Новая стрижка делает его совсем беззащитным, лишая способности спрятаться, но девушка, кажется, рада чужим страданиям. Она нагибается ближе, прямиком к длинному списку утерянного в гражданской войне оружия, и откладывает его в сторону. — Энни, — все-таки говорит Армин, не в силах промолчать: отчёт он обещал сдать к завтрашнему утру, — Энни, я... Как прошёл день? Вы что-нибудь нашли? Наверное, с боевыми кораблями все хуже, чем ожидалось... Ничего страшного, к завтрашнему дню мы все разберём. Придётся послать за документацией, конечно, но что мы там не видели, — невидящий взгляд сам собой находит чужую грудь: осознав, куда он смотрит, Армин тут же смущается и переводит взгляд на чужое лицо. Вскинутые девичьи брови, светлые, почти белёсые в свете ламп глаза отчего-то смущают ещё больше, и Арлерт идёт по пути меньшего сопротивления — тянется назад, за отложенным Леонхарт листком. Энни перехватывает его руку на полпути. — Мы ничего не нашли, — припечатывает она. — Не осталось практически ничего важного. Там одни рыбацкие лодки и куча железяк. Плакали твои отчеты, Армин. — Да, — кивает Арлерт. — Надо было… предусмотреть. Наверное. Это логично. Его голова болит: кажется, трещит что-то в ушах. Ладно, думает он, ладно — уж один день в новой Элдии перебьются и без списка растоптанных ружей. Он утыкается лбом в плечо Энни, и Леонхарт вздыхает, инстинктивно поглаживая парня по волосам. — Армин, пойдём спать. Поздно. Арлерт кивает, едва ли сопротивляясь, когда Энни тащит его за руку в спальню — может, усталость берет своё, но в ночи, когда Энни остаётся в его квартире, кошмары почти не мучают. Девушка чешет чужой затылок, будто бы Армин — непослушная кошка, и он утыкается ей в шею, совсем бесстыдно прижимаясь к чужой бледной коже. — Все хорошо, да? Я завтра закончу отчёт, и все будет, — зевок, — в порядке. Так хорошо, что ты пришла. Спасибо, Энни, — с облегчением шепчет Армин, но засыпает, не успев услышать ответ. Просыпается он в полном одиночестве, и горечи, осевшей на языке, наверняка достаточно, чтобы убить целую лошадь. Зато вечером Энни приходит снова — и в её руке, отмечает Армин, лежит чёрный бархатный свёрток продолговатой формы. Она выдаёт его со странной смесью неловкости и гордости, занимая, сама того не понимая, оборонительную позицию. Скрещённые руки, вздёрнутый нос. Армин смотрит на чужие щёки, бледные, пятнами отмеченные стыдом, и бережно выкладывает содержимое на стол. Нервозность Энни невольно передаётся ему самому. Внутри — ни больше, ни меньше, — резиновая… вещица. Может, это и не резина вовсе — Армин не разбирается; на поверхности скрупулезно изображены присущие «оригиналу» венки, но цвет, отмечает едва работающий мозг, небесно-голубой. Сантиметров семнадцать в длину. К самой конструкции присоединены ремни, чем-то напоминающие привычное УПМ. В общем и целом, это вполне симпатичный член. Не то чтобы Армин разбирался в искусственных членах, конечно. — О, — невольно вырывается из его рта. Кажется, разум дал сбой, потому что Армин глядит на игрушку перед собой которую секунду, и не может вытолкнуть из себя ни слова — только смотрит, не отрываясь, на эти странные венки. Энни старалась, выбирала. Для него. Леонхарт громко прокашливается, подходит ближе: она выглядит почти напуганной, глаза её блестят лихорадочно и бегают туда-сюда, от лица Армина к его рукам. — Если ты не хочешь, мы не должны. Это очень специфично для каждого, я понимаю, и… Мы можем. Попробовать. — Энни краснеет. — Ты говорил, что тебе нравится, когда я беру контроль. Я предположила, что это тоже понравится. Осознание вдруг наваливается на плечи горой: Армин стоит посреди спальни, держит в руках страпон, принесенной его заикающейся девушкой, и он, наверное, может… Пятно воспоминания — тот раз, когда Энни поставила его на колени и душила, вжимая сапог в промежность, пока мир не стал смазанной акварельной картинкой. То, как благостно пусто было в голове, как хорошо чувствовались руки Энни на его шее — не-его-тело, не-его-рот, не-его- плечи-волосы-член: все принадлежит Энни. На секунду Армин перестаёт быть собой, и становится — чем-то. Вещицей, которую Леонхарт может без лишней мысли сломать. «Хороший мальчик», сказала она потом, сдувая со лба прилипшую челку. Хороший мальчик. — Да, — с придыханием говорит Армин, и надеется, что выглядит не так… отвратительно, как он себя чувствует — румянец наверняка дополз до шеи. Хочется верить, что лицо не выдаёт того бурлящего мерзкого предвкушения. Что Энни не передумает в эту самую секунду — не увидит, какой Армин под слоем своей смущённости извращенец; искажённый, отвратительный, неправильный. Они делают это не в первый раз, но Леонхарт впервые столь основательно подготовилась. Пошла в магазин. Он и его мерзкие наклонности не стоят таких усилий. — Да, Энни, конечно мы можем попробовать, — Армин кивает головой, сцепляя пальцы в замок — ему нельзя обдирать заусенцы, это создаёт непрезентабельный вид, но иногда так чертовски хочется, — только, пожалуйста, дай мне немного времени? Леонхарт кивает: она выглядит облегчённой, и тут же делает два шага вперёд, кладёт руку ему на плечо. Целует в губы, словно пытаясь в чем-то удостовериться. Арлерт чувствует — она трясётся, совсем немного. Армин, как всегда, отстает, но отвечает с привычным жаром — Энни касается языком его неба, мокро прикусывает губу, отстраняясь. Арлерт почти тянется за ней в жалкой попытке урвать ещё. — Армин, — хрипло напоминает Энни, — ванная. Подготовка. Я никуда не уйду; у нас с тобой вся ночь, помнишь? Конечно же Армин помнит, и, стоя под струями воды, в первый раз встречается с ужасом своего положения — полным отсутствием опыта и почти звенящей в воздухе неловкостью. Он стоит под водой, пока кожа плеч не розовеет, а тремор в руках не успокаивается хотя бы немного, и лишь тогда пытается протолкнуть пальцы внутрь. Получается плохо. Он почти не ест — в перерывах между работой пьёт чай, изредка — жует мясо, когда на трапезе настаивает уставшая от «херни своих подчинённых» Хистория. В теории, эти дурные, калечащие привычки должны помочь, но Армин не может расслабиться достаточно — фрустрация вызывает тошноту, и с каждой секундой желание запереться здесь, в безопасной плиточной крепости, все сильнее. Энни, кажется, устаёт от его глупостей, потому что она стучит в дверь через десять минут: — Армин, все хорошо? Что-то случилось? Тело реагирует тут же: выключает воду, игнорируя наполнивший ванную пар (пар — колоссальный — Марли — Либерио — те самые тысячи трупов на его совести —), и, со всей дури, Армин бьет себя по щеке. Иногда его голова становится слишком громкой, а бесполезный мозг проводит ассоциации там, где они не нужны. Он думает об Энни — о мягкой ложбинке между её грудью, о четко обрисованных бедрах, об аккуратных кубиках пресса на её животе. Приятные вещи. Незаменимо нужные в их кровавый век. — Все в порядке, я тут. С-сейчас выйду, — говорит Армин, неловко провожая взглядом собственный силуэт в запотевшем зеркале, и открывает дверь. Глаза Энни все такие же чистые, и все такие же ясные — как лёд в особо морозную ночь. На долю секунды в них отражается тревога, но она тут же сменяется на тихую, спокойную гладь мнимого безразличия — выражение лица Леонхарт говорит о ленивом интересе, словно покрасневший от жара Армин, и вправду, не больше, чем занятная новинка на витрине магазина. В отличие от голого Арлерта, она одета; подтянутое тело скрывают мешковатая футболка и форменные для нынешнего отряда разведки штаны. В её руке зажата зажженная сигарета, и, словно почувствовав внимание, Энни делает затяжку. Опирается об косяк, не спуская с Армина цепкого взгляда. Армин невольно опускает глаза и успевает заметить, что девичьи штаны что-то теснит, прежде чем Энни берет его за подбородок и буквально заставляет посмотреть себе в глаза. Вскидывает одну бровь — «какая наглость», по опыту понимает Армин. Тело прошибает дрожь. Она сдвигает один из своих пальцев вверх, неаккуратно мажет по чужим губам, давит на них подушечкой. Армин послушно приоткрывает губы. Выдох. Облако дурно пахнущего дыма — конечно, Энни курит только крепкую, ядовитую дрянь, — обволакивает лицо Армина; какая-то часть, и вправду, попадает в приоткрытый рот, обжигает горло. Изо рта вырывается кашель — Энни слегка поворачивает голову вбок, и, не дав Армину толком откашляться, толкает внутрь его рта сразу два пальца. Арлерт давится, пытаясь не задохнуться, пока Леонхарт делает вторую затяжку. Это почти зло, и, кажется, совсем несправедливо. Время от времени она ведёт себя так — когда нервничает, или когда думает, что ей необходимо удостовериться в собственной доминации. — Ну вот, принцесса, — кивает она, выдыхая дым в сторону, — видишь, теперь ты ближе к своему народу. Все наши солдаты курят. Неужто разучился терпеть сигареты? — она говорит это почти скептически, игнорируя очевидный факт — обычно дым не выдыхают прямо в нежное горло, и, тем более, не лишают человека возможности откашляться. Словно подумав об этом, она все-таки вынимает пальцы, смотрит внимательно — те блестят от слюны. Армин хватается за шею. Кашляет он долго и мучительно, и, когда юноша наконец-то поднимает глаза на Энни, они слезятся — наверняка кажутся по-блядски влажными, потому что дыхание Энни учащается, и девушка отвлеченно бросает сигарету на пол. Наступает на неё ботинком — до смешного домашними лодочками, купленными за несколько монет на рынке. Её руки вновь находят свой путь к чужому лицу, обхватывают щеки. Почти утешающе гладят бледную кожу, но, неудовлетворенные этой секундной лаской, вскоре впиваются в волосы. — Хорошие мальчики отвечают на вопросы, Армин. — Прости, — тихо, совсем вслепую пробует Арлерт. У девичьих вопросов всегда есть ответ — четкий, определённый по крайней мере у Энни в голове. Он мог бы постараться и прочитать её, но смысл, конечно, совсем не в этом — именно неожиданность их… занятий — он честно не знает, как назвать это иначе, — приносит дурной голове Армина желанное успокоение. Тишину без мыслей, звуков и слов. Голос выходит хриплым, совсем жалким. Лицо Энни вновь превращается в скучающую маску. — Мм, так не пойдёт, — качает головой Леонхарт, и Армину кажется, что это её сожаление — очередная насмешка. Сильнее становится хватка в чужих волосах, словно девушка размышляет над тем, что ей делать. — Неужто ты совсем бесполезен, Армин? Мне говорили, что ты талантливый дипломат. Незаменимый. А ты не умеешь даже отвечать на вопросы, — качает головой, цыкает, словно и вправду разочарована. Арлерт чувствует, как подкашиваются колени. — Я… не. Неправда. Он редко пытается отбиваться, но каждый раз, когда Энни проезжается по его гордости — уродливой, искалеченной, — появляется желание что-то сказать: доказать свою полезность, привести дурацкий пример — хоть ту улицу, названную в их честь. В южной Шиганшине. — Ну-ну, — все-таки говорит Энни, нагибаясь ближе к шее Армина. Целует прямо под ухом, заставляя задержать дыхание, проходится влажным рядом поцелуев до кадыка — кусает, тут же зализывая ранку. Это вырывает изо рта Армина постыдный, тихий стон; Энни постепенно сдвигает его к стене, заставляет прижаться к ней спиной, полностью сдавшись под чужим напором. Одна рука тянет юношу за волосы, пока вторая все-таки доходит до груди — пальцы мягко проходятся по соску, вырывая из горла Армина что-то, очень похожее на всхлип. Тело самой Энни, напряженное, восхитительно живое, соприкасается с ним в нескольких местах — он чувствует чужие бедренные мышцы, и лишь нежелание быть наказанным вновь заставляет Армина остаться на месте. Он пытался потереться о её ногу в прошлый раз — «как собака», сказала Энни, и это было почти до смешного обидно. — Видишь, Армин? — нагибается ниже, и, словно решив поиздеваться, размашисто лижет чужой сосок. Армин бьется головой о стену, пытаясь то ли сбежать от её рта, то ли прижаться ближе — всего слишком много. Вторая девичья рука сжимается на члене. Мозолистые пальцы кружат вокруг головки; Армин растекается по стене. Может быть, он скулит — сложно понять источник звука за шумящей в ушах кровью. — Как же так, господин дипломат? Я ведь почти ничего не сделала. Этот конкретный вопрос — риторический, но Энни, кажется, делает все, чтобы доказать свою позицию — её бедро жмётся между чужих ног, словно давая разрешение на маленькие, отчаянные движения вверх-вниз. Приватное шоу — карикатура подчинения, попытка забрать боль вместе с контролем. Его член полувстал, его дыхание сперто, и, поднимая голову, Энни находит чужой рот. Целует. Это всегда катарсис — будто бы все усилия и страдания вели к этому моменту, к сухим, обкусанным губам Леонхарт и её настойчивому языку. К почти-мерзким звукам человеческих тел, к рукам, настойчиво царапающим рёбра, к жару, расплывающемуся по щекам — Энни хороша в поцелуях, конечно она хороша, она, черт побери, хороша во всем. Идеальное оружие — в ней сотни часов тренировок, загубленных жизней, железная воля. Её руки могут ломать, знает Армин, но все равно выбирают опуститься на его бедрах — это неправильно, но чувствуется так, так хорошо. — Послушный мальчик, — кивает Энни, наконец-то отстранившись. Тело Арлерта мелко подрагивает, и его руки, бесполезно опущенные по бокам, борются с желанием впиться Леонхарт в плечи. Иногда он её царапает — Энни, кажется, не против. — Армин, кровать. На колени. Несколько секунд Арлерту приходится собирать себя по кусочкам, чтобы повиноваться. Цепкий взгляд Леонхарт, не отпускающий ни на секунду, делает все в три раза сложнее. Главное в совращении, вспоминается отчего-то полузабытый диалог — быть «хорошим видом». Речь кадетов-парней — сбившаяся, тихая, очевидно постыдная, как и все диалоги о запретном. Они представляли девушек — в разных позах, выгнутых в пояснице, распластанных на простыне, как подношение господу богу. Это была их общая фантазия — Армин слушал, краснел, но не понимал. Сейчас, пытаясь выстроить своё неуклюжее тело в нужную позу, Армин видит в чужих мечтаниях смысл — «хорошее зрелище», нечто желанное и красивое. Чтобы Энни стремилась к нему в равной мере, до отчаянного жара, пятнающего плечи Арлерта сейчас — вот чего он хочет; стыд заставляет уткнуться в покрывало лбом, пряча глаза, но. «Представь, как девчонка выпячивает задницу», мечтательно говорит Райнер из его воспоминаний. «Как тут не захотеть?» Энни проводит руками по его плечам, дышит часто, и, может быть, Армин добился своего. Может быть, судя по тому, какой твёрдой ощущается грудь Леонхарт — вставшие бугорки чужих сосков заставляют его покраснеть ещё сильнее, совершить почти сознательное усилие, чтобы не потереться членом о простыню, — ей это зрелище небезразлично. — Ты такой красивый, — Энни вновь кусает его, посасывает кожу, словно извиняясь за свой напор. Голова Армина идёт кругом, и, кажется, изо рта течёт слюна; он наверняка пачкает простыни. Подрагивают бедра. Энни стягивает штаны — Армин слышит открывающуюся ширинку, тихий звук, который создаёт падающая на пол ткань. Следующее, что он чувствует — твёрдая длина искусственного члена меж ягодиц. — Ах, Энни, Энни, стой, я- И этого хватает; плотину прорывает, сыпятся из его рта слова, междометия, румянец пятнает плечи. Леонхарт хмыкает, словно издеваясь, отстраняется; успокаивающе целует ямочку на чужой пояснице, оборачивает вторую руку вокруг его члена, вырывая из горла Армина протяжный стон. У неё нет стыда. В такие моменты стыд и вправду не нужен — но Армину невольно хочется спрятаться, заглушить звуки подушкой. Энни лениво двигает рукой вверх-вниз, возясь, кажется, с баночкой в своём кармане, и этот контраст — снисходительная тишина с её стороны и скулящие, короткие звуки, на которые столь щедро тело Арлерта, — сводит его с ума. — Все хорошо, — открывается ароматическое масло, и заполняет комнату запах хвои, — Вот так. Хороший мальчик. Она боится, вдруг понимает Армин. Боится… его? Боится сделать больно? Вопреки внезапно возникшему ощущению, девичьи пальцы твёрды и совсем не дрожат: Армин вздрагивает от ощущения холодного масла на разгоряченной коже, но её вторая рука, крепко впивающаяся в бедро, не позволяет поддаться порыву и дернуться в сторону. Она проникает пальцами внутрь, растягивает осторожно и совсем методично: чувство странное, почти дискомфортное, но ему хочется терпеть — ради Энни. Словно чувствуя чужую фрустрацию, Леонхарт убирает ладонь с бедра, и, все-таки, отпускает её на чужой член. Двигает ладонью вверх-вниз, позволяя забыть боль в настойчивой стимуляции. Лижет его загривок, слегка прикусывая зубами — Армин плавится в её руках; когда за пальцем следует второй, боль уходит совсем. Остаётся только Энни, обволакивающая его со всех сторон, и лихорадочное тепло её тела. Вставшие бугорки девичьих сосков, время от времени касающиеся чужой спины. Третий палец идёт плохо — приходится сцепить зубы и терпеть, упираясь лбом в простынь, но вскоре и эти движения становятся терпимее. Он ценит жестокость её рук — растяжение и жжение горящих мышц, как после первых тренировок с УПМ, но сильнее, ярче; словно его заставляют принять форму чего-то большего — словно Энни создает его сызнова, выбивает промеж чужих внутренностей местечко для самой себя. — Готов? Тембр ее голоса — хрипловатый и едва сдержанный; слова кажутся напряженными, болезненно вытолкнутыми из горла. Не поворачивая голову, Армин кивает. Конечно же, чертов член как минимум объемней тонких девичьих пальцев. Энни входит одним толчком, тяжело дыша: её ладони вспотели, и, когда чужие бёдра наконец соприкасаются с задницей Армина, она издаёт тихий, едва слышимый стон. Гладит чужую спину, чужие бёдра, словно окаменев: Армин лихорадочно краснеет, осознавая, куда направлен взгляд Леонхарт. Господи. Она хвалила его задницу — это ведь нормально, правда? Ей же не противно? «Хороший вид», вспоминает он, сделай так, чтобы Энни было приятно смотреть — вопреки всем стараниям, получается только глубже уткнуться в простынь. Чувство такое же, как острая боль нечаянно прикушенного языка или мимолетной царапины. Естественный укол слез, быстро смахнутый и забытый. — Красивый, — скупо хвалит она. Дышит так, словно хочет сказать что-то ещё, но слишком боится спугнуть момент. Армин трется лицом о подушку, прогоняя влагу, и усиленно моргает. Словно отойдя от первостепенного ступора, Энни толкается внутрь, и тут же набирает темп — постоянные, равномерные движения, тихие вздохи, дрожащая, тяжело вздымающаяся грудь, — и новые слезы катятся из его глаз. Это до горящих пятен приятно — только если Арлерт позволяет себе не думать, если с благодарностью принимает обволакивающую пустоту. Пальцы выпиваются в простыни, рот, кажется, превращается в рваную рану — ему тяжело держать лицо, не всхлипывать с каждым толчком. Секс должен делать людей счастливыми, думает он, почти сердясь на эту мысль. Гормоны и эндорфины наполняют мозг, посылая правильные сигналы. Энни всегда так заботлива после — словно она остаётся работоспособным человеком, а он лежит на месте, как мешок костей, и это константа — всегда константа, с ней, с Энни, и почему-то он неспособен даже перестать плакать- — Армин, — она гладит его по пояснице, цепляет за плечи, заставляя отнять от подушки лицо. Встречается с ним взглядом — и вдруг краснеет, останавливая движения бёдер, прикасается к его губе измазанными в масле пальцами. Завороженно смотрит на чужие слёзы. — Все в порядке? Я могу продолжать? — Да, — шепотом отвечает он. Голос кажется заржавевшим, но Энни не злится. Напротив, она касается чужих щёк до тошноты бережно, большим пальцем вытирает влагу. Армин не заслужил, но лёгкое, пузырящееся чувство в груди почти изгоняет непрошеную вину. Энни выходит из него, придерживая Арлерта за бедра, и переворачивает на спину — так, чтобы она могла смотреть на чужое лицо, понимает он, — и вдруг толкается снова: столь же резко, столь же внезапно. Некуда прятаться, вдруг с ужасом понимает Армин. Изо рта вырывается до пошлого громкий звук, и глаза Энни превращаются в нечто совсем темное: поглощает радужку зрачок, мешается с карнальным голодом похоть. Трясущиеся руки Армина обхватывают чужую спину. Всего слишком много. Эта позиция лучше — у Энни получается толкаться глубже, достигая чужой простаты, и Армина трясёт. Пальцы Леонхарт до боли сжимаются на чужих бедрах, фиксируют тело на месте. Армину хочется умолять — лишь бы Энни позволила кончить, — и одновременно хочется, чтобы это продолжалось до бесконечности; близость их тел, благостная пустота внутри черепной коробки, пульсирующее, почти невыносимое удовольствие. Изо рта вырывается что-то — то ли междометия, то ли нечто иное, Армин и сам не понимает. Кажется, он лихорадочно зовёт Леонхарт по имени. — Армин, — произносит Энни, почти всхлипывая, и, судя по мелким движениям дрожащих бёдер, кончает. Она до удивления непривередлива — научилась доводить себя до конца пустой, совсем поверхностной стимуляцией, ещё в кадетском корпусе. Не было альтернатив — даже отношение к удовольствию у Энни солдатское; Армин так не может, но, глядя на её отрытый рот и сведенные кверху брови, кажется, сам готов кончить. Она прекрасна — многовековой лёд, подтаявший от тепла ладоней. Пальцы Энни все-таки находят его болезненно стоящую эрекцию, и Армину хватает пары движений, чтобы излиться на собственный живот. Это спешка, звон в ушах, наполненный адреналином бег — удовольствие, слепое ко всему, кроме конечной точки и самого процесса. Кажется, мир на пару секунд расплывается в акварельный мазок — теряет очертания даже лицо Энни, невыносимо мягкое в свете лампы. — Вот так, да, умница, умница, — она проводит по его щекам, собирая соленую влагу, и целует прямо в лоб, в нос, немного косо — кажется, даже Энни может ошибаться. В её глазах ничем не прикрытая гордость, тепло ледника, вдруг подтаявшего по краям: неприкасаемая середина, цельный кристалл. Этого достаточно. Армин поворачивает голову и прикасается влажными, припухшими губами к руке Энни. Кисть слегка потная, и пальцы Энни дрожат, когда девушка зарывается в его волосы. Бормочет что-то самой себе под нос; северный марлийский диалект, в новом мире умирающий — северной Марли, в конце концов, больше не существует. Кости друзей, врагов, незнакомцев — поверх лежит Армин, отвратительно беззащитный, — словно забывший море крови, которым умылся мир, — с искусственным членом в заднице. Смешно. Приходят на ум остекленевшие глаза Саши. Глупая мысль — она бы никогда его не винила, — но она тоже могла бы лежать так: в руках человека, которого любит. Хочется попросить прощения, но просить прощения не у кого — мёртвое к мертвому, живое к живому, говорил капитан Леви. Оказался неправ: пока Эрвин и Ханджи кормят червей, Аккерман кормит чаек на пристани. Армин жмурится сильнее, до красных пятен на обратной стороне глаз, чтобы прогнать и непрошеные циничные мысли, и обжигающее чувство стыда. Энни снова гладит его по волосам, поддаваясь незнакомому в своей искренности порыву. Выходит из его тела, почти нежно держа за бедра, как будто Армин не уничтожил весь флот Марли в одночасье. Как будто Армина можно, и нужно, беречь. С губ срывается шипящий свист, и Энни тут же оказывается рядом — ледники, кости, чайки, все сливается в одно. — Армин, что случилось? Где-то болит? Он качает головой. В горле першит: «я бы хотел воды», хочет сказать он, «можешь обнять меня?», хочет сказать он, «мои друзья мертвы, а я жив, ты убила столько солдат разведкорпуса, а я лежу с тобой в одной кровати и мечтаю о совместном будущем — о мире, в котором мы вместе исследуем землю», хочет сказать он, но говорит почему-то: — Я очень тебя люблю. И сам, в одночасье, пугается сказанного. Лицо Энни проходит ряд метаморфоз — оно сперва белеет, потом, почти лихорадочно, краснеет, и вдруг успокаивается: в её глазах, несмотря на горящие розовые щёки, появляется уверенность — арктический штиль, словно Леонхарт находит, за что уцепиться. Достаёт, не особо церемонясь, свою футболку, и вытирает его живот — потом проходится между собственных ног, клацает застёжками и выкидывает блестящий от смазки хлопок вместе с резиновой игрушкой за пределы кровати. Укладывается рядом с Армином, не говоря ни слова, и лишь её руки находят свой путь вдоль его плеч. Надёжно оборачиваются вокруг талии. — Спи, — тихо говорит она; сердцебиение Армина, и вправду, успокаивается, становится размеренным, послушное чужому желанию. — Обещаю, что буду рядом, когда ты проснёшься. В первый раз за год Армину снится лишь море.