Услышанное

Ричарду всё кажется, что постель — последнее место, где стоит о чём-то говорить вслух. Разве можно вообще о таком — говорить? Разве не для того дано тебе тело, чтобы весь потаённый, снедающий тебя жар вложить в прикосновение, в поцелуй, в объятие, которое так нестерпимо тяжело разрывать? Но молча, непременно молча, не то вернутся стыд и страх, и ты сам себе покажешься неловким, нелепым, жалким… Рокэ не согласен. Рокэ тихо смеётся, вытягиваясь на постели, расслабленно закидывая руки за голову, и смотрит на Ричарда с озорством. — Вы напрасно считаете, что говорить о телесном влечении постыдно, юноша. Даже если мы оставим в стороне красоту речей, притягательность голоса — как же я смогу догадаться, чего вам хочется, если вы мне об этом не скажете? Какие бы слухи обо мне ни ходили — Леворукий, увы, не наделил меня умением читать мысли. Так что я настаиваю: когда у вас возникнет какое-нибудь желание, выскажите его. Промолчав, вы лишите себя удовольствия, а меня — возможности доставить вам его, не менее приятной, заметьте. От таких слов Ричард краснеет, смеётся в ответ, чтобы скрыть замешательство, и прячет лицо у Рокэ на плече. Если бы слово «скромность» было хоть сколько-нибудь уместно по отношению к Рокэ, Ричард сказал бы, что эр именно скромничает: столько раз он без слов угадывал, как именно дотронуться, поцеловать, стать бережнее или грубее, настойчивее. Кажется, все нехитрые мысли, приходящие к Ричарду в моменты близости, Рокэ читает по глазам — и от этого Ричарду так сладко и немного жутко. Но он пробует говорить — и собственная смелость, смешанная со стыдом, кажется ему ещё слаще, она пьянит, как касера, а ещё сильнее пьянит ласковое одобрение в глазах Рокэ, вспыхивающие в них искры. И чем непристойнее кажется Ричарду его собственная идея, тем острее восторг, накатывающий ещё от одних только слов. « Эр Рокэ, пожалуйста, поцелуйте меня… вот здесь, да», «а можешь языком… ох, Рокэ…», «а ты мог бы завязать мне глаза?», «я вспомнил, как ты тогда в купальне шлёпнул меня… хочу ещё…» Голос уже почти не вздрагивает, и глаза отводить не хочется — наоборот, хочется видеть, как расширяются зрачки Рокэ и вздрагивают ноздри, как приподнимается и опускается кадык на белой шее, когда Рокэ сглатывает в предвкушении. Сам Рокэ о своих желаниях говорит много и охотно — и Дику чаще всего в радость им следовать. Если же Дика что-то пугает или смущает, об этом он тоже старается говорить — и Рокэ не пытается его принудить, они придумывают что-нибудь другое, что в радость обоим. Как-то раз, разомлев после ласк, Дик сонно спросил, не будет ли Рокэ против, если он останется на ночь у него — и наткнулся на острый, внимательный взгляд, в котором ничуть не осталось расслабленной истомы. Дик уже знал этот взгляд: так или почти так Рокэ смотрел, когда Дик уж слишком жарко благодарил за помощь Надору, когда предлагал полечить головную боль Рокэ нянюшкиными травами, когда пытался объяснить, что именно испытывает к Рокэ и, запинаясь, цитировал Веннена. Вот и сейчас — с Дика тут же слетела дремота, он сел на постели, подтянув колени к груди, и уже приготовился извиняться Создатель знает за что, но Рокэ пожал плечами: — Можешь остаться, если хочешь. «Оставайтесь или уходите, для меня это не составит никакой разницы» — явственно слышалось Дику в этом спокойном тоне, и он ещё немного полежал, прислушиваясь к ровному дыханию Рокэ, что-то неловко пробормотал, слез с кровати и ушёл к себе. Следующие несколько ночей Рокэ, как предупреждал, провёл в военном лагере на берегу Данара, а когда вернулся, радость встречи смыла всю недосказанность, которая могла между ними остаться. Дик всё так же приходил ночами в спальню Рокэ, или Рокэ приходил к нему, или они ласкали друг друга на морисском ковре в кабинете, на столе, на широком подоконнике, а потом расходились вновь. Так, конечно, было правильно, они были эром и оруженосцем, Алвой и Окделлом, вынужденными союзниками в мутной воде придворных интриг, любовниками, Леворукий знает кем ещё… не стоило задумываться об этом слишком часто и надолго, достаточно было того жгучего желания, которым была полна их близость. Однажды усталость после фехтовальной тренировки, помноженная на изнеможение страстной ночи, сыграла-таки с Ричардом скверную шутку: он сам не заметил, как потяжелели и смежились веки, и проснулся, уже когда сквозь шторы пробивались розово-золотистые рассветные всполохи. Голова его вместе с подушкой была притиснута к груди Алвы, и руки Алвы обнимали его поверх рёбер так крепко, что тяжело было дышать. Растерянный, Ричард инстинктивно шевельнулся, пытаясь повернуться на спину — а Рокэ, верно, спал чутко, как кошка: он тут же приподнял голову, встрёпанные со сна чёрные пряди упали на лоб. — Дикон? Что… — он осёкся, отодвигаясь, оперся на локоть. Синие глаза сверкнули злостью, и она тут же погасла, сменяясь какой-то обречённой усталостью. Тонкие губы тронула улыбка. — Извини, — Рокэ качнул головой, — я на тебя, кажется, навалился. Больно? — Не… немного, — Ричард вспомнил, что обещал себе никогда Рокэ не лгать, потёр плечо. — Ты вчера так забавно сопел, что я не стал тебя будить, — Рокэ дёрнул уголком рта. — Иди к себе — или, если хочешь, досыпай здесь, я всё равно уже встаю, — он потянулся было перекинуть ногу, но Ричард ткнулся носом ему в бедро. — Не уходи. — Что? — Не уходи… полежи ещё немного. — Собравшись с духом, Ричард выпалил: — Ты сам говорил, нет ничего плохого в том, чтобы говорить, чего тебе хочется. Ну, или показывать. Рокэ повернулся через плечо, чёрные волосы мазнули по беззащитно-голой спине, исчерченной тёмными корками шрамов. Синие глаза вгляделись в лицо Ричарда на несколько долгих секунд, что-то мелькнуло в них — и Рокэ упал спиной на подушки, раскидывая руки, приобнимая Ричарда за плечи. Тот с готовностью придвинулся ближе, потёрся щекой о тёплый бок. — А я говорил вам вчера, герцог Окделл, — Рокэ усмехнулся, — схватываете на лету, когда хотите. Надеюсь, вы и в фехтовании всё же небезнадёжны. Дик хмыкнул в ответ на подначку, но говорить ничего не стал, только прижался крепче. Ему было тепло.