На крыше

      Солнце просачивается сквозь наспех задернутые шторы и его свет падает тонкой полосой прямо на веки.       Всё-таки есть у Ванитаса дурацкая привычка оставлять окно приоткрытым, когда он ускользает из него прямо на крышу. Его никто не станет тревожить даже отправься он туда по лестнице через чердак, но почему-то ползать по карнизам доставляет ему куда больше удовольствия. Может быть, дело в самом факте того, что никто не знает, что он снова «сбежал».       Ной к этому привык.       Он вообще принимает всякие странности Ванитаса скорее с умилением, сродни тому, что он испытывает, глядя на неуклюжих котят, но это навсегда останется его личной тайной. Наверное останется.       Бросив тщетные попытки не обращать внимание на солнце, светящее прямо в лицо, Ной лениво выползает из теплой кровати и ёжится от утреннего прохладного воздуха.       Подойдя к окну, он высовывается из него почти по пояс, пытаясь ощутить чужое присутствие наверху, но и тут терпит провал.       «Ну», думает он, «если что, позавтракать я могу и в одиночестве».       И пусть эта мысль неприятно колется, Ной не обращает на неё слишком много внимания.       Подниматься на чердак с полным подносом еды спросонья настоящее испытание, но приятная погода и утренние распевки птиц сглаживают ситуацию. Крепче прижав плед локтем к себе, Ной толкает деревянную дверь, держащуюся скорее на честном слове, чем на скрипучих ржавых петлях, и ступает на черепицу босыми ногами.       Ванитас, сидевший ближе к другому краю крыши, резко оборачивается на звук, сильнее натягивая плащ на плечи, но, увидев Ноя, вмиг расслабляется. Ной успевает заметить, как меняется его выражение лица, а из груди вырывается короткий выдох облегчения и это почему-то… льстит.       — Ты опять не закрыл окно! — Почти кричит Ной, смело шагая в сторону Ванитаса. Тот вместо ответа склоняет голову вбок, подпирая щеку ладонью и — отсюда не разглядеть — но кажется коротко улыбается.       — Знаешь, если я заболею и умру, то кто будет таскать тебе плед и эти прекрасные свежие булочки с вишнёвым джемом? А кофе? Ну какой еще идиот согласится на такое?       Ной всё продолжал сыпать бессмысленными вопросами, пока стелил плед и расставлял чашки с тарелками посередине, а Ванитас молча слушал и так же молча наблюдал за этим.       Ванитас тоже привык к странностям Ноя.       Наверное привык.       — Ты прав. — на выдохе произносит он, пересаживаясь с черепицы на плед. — Такой идиот в мире только один. Наверное, это и есть та причина по которой ты мне нравишься, но кто знает.       Сердце Ноя, как ему показалось, выпрыгнуло из груди и упало куда-то на плед, рядом с пшеничной булочкой, покатившись к чужим рукам. В голове — ничего. Белый нетронутый снег, пустошь, пустой лист бумаги без единой мысли. Что ответить на сказанное Ной не имеет представления.       — У тебя хорошее настроение? — Будто невзначай спрашивает Ной, пряча лицо от пристального взгляда Ванитаса, которому, судя по всему, чертовски весело вот так издеваться, пусть в его характере больше колкие замечания и ругательства.       — Ты принёс мне завтрак, так что теперь да. — Ванитас кусает булку с джемом и издает звук, полный удовольствия.       — Хорошо. — Тихо отвечает Ной, чувствуя себя вовсе нехорошо.       Какое-то время они едят молча, потом, сложив посуду на поднос, сидят в уютном молчании, наблюдая за утренним солнцем, бликующем на витринах и окнах домов.       Молчание нарушает Ванитас, недовольно подмечая:       — Ты что язык проглотил вместе с кофе?!       — Я ничего не сделал! — Пытается увильнуть Ной, но стоит ему повернуть голову и он сталкивается со взглядом пронзительно-голубых глаз и теряет всю уверенность и настойчивость в одно мгновение. Он бросает короткий взгляд ниже — на губы — и тут же возвращается к глазам.       — У тебя тут… — Ной тянет руку к лицу Ванитаса, быстро стирая едва заметную капельку вишнёвого джема с уголка губ.       — Чудо. — Едва заметным шёпотом произносит Ванитас, внезапно придвигаясь ближе.       — Настоящее. — Кивает Ной, вообще не понимая, о чём идёт речь и сбиваясь со спокойного дыхания, будто Ванитас ударил его под дых мгновение назад.       — Что это с твоими глазами? — С довольной улыбкой спрашивает Ванитас, быстро облизывая губы.       До Ноя доходит сказанное постепенно: сначала он несколько раз прокручивает вопрос в голове, потом пытается представить себя со стороны.       — О! — Ной несколько раз быстро моргает. — Понимаешь, когда у меня… когда у меня сильные эмоции бывают… то есть обычно такое бывает не просто так.       Ванитас, кажется, готов в любой момент рассмеяться, наблюдая за бесполезной попыткой Ноя себя оправдать.       — Я понял.       — Так вот, когда такое бывает это не значит, что я хочу тебя укусить или что-то в этом духе, в общем…       — Да замолчишь ты уже или нет. — Обрывает его Ванитас и подаётся вперёд.       Первый их поцелуй запомнится Ною сладостью вишнёвого джема, ультрамариновым цветом, прохладным воздухом и запахом лаванды. Губы у Ванитаса мягкие, но целует он настойчиво, торопливо, отчего немного кружится голова и отрубаются все внутренние стопоры, отвечающие за самоконтроль и адекватное восприятие окружающего мира.       Ладонью скользнув по пояснице, Ной притягивает Ванитаса немного ближе к себе, чтобы мысленно уловить ещё несколько деталей о Ванитасе: у него сильно выступают позвонки, от одежды пахнет порошком, а руки, которые он положил в ответ на плечи, до того холодные, что по спине бегут мурашки.       Они отстраняются, встречаясь взглядами янтаря и небесной лазури и сидят ещё несколько мгновений вот так, почти вплотную прижавшись другу другу.       Но чудо заканчивается так же внезапно как и началось и, отбросив волосы за плечо, Ванитас отсаживается — вместе с ним ускользает и тепло, и запах порошка и лаванды.       — Для того, кто говорил, что хочет, чтобы я его убил, — Ной уставляется на Ванитаса в упор. — Не слишком ли жестоко так поступать со мной?       — Возможно. Можешь сделать мне больно, если тебе от этого полегчает.       Ной накрывает своей ладонью чужую, заставляя Ванитаса взглянуть на себя:       — Я никогда не сделаю тебе больно.