Меж двух огней

— Саша, позволь ему... я не хочу вновь наблюдать за вашим ребяческим соперничеством, — Алина уже порядком возбуждена и невероятно раздражена тем, что прикосновения крепких пальцев к разгоряченному телу прекратились из-за очередной стычки. А Руневский просто не может по-другому. Не может спокойно смотреть на то, как чужие руки ласкают его супругу, в нем с нескрываемой силой пробуждается дух соперничества каждый раз, когда Каразин вынуждает Алину стонать и извиваться на шелковых простынях. Грубые ладони неотесанного революционера не могут принести столько удовольствия, сколько изящные, умелые пальцы аристократа, знающего, где погладить и куда надавить, и при каждой близости Руневский стремился это доказать, затмить Петра, чтобы потом наслаждаться вкусом собственного превосходства, жестко вжимая Каразина в постель. Таковы их отношения в любовном треугольнике — они ненавидят друг друга так сильно, что ненависть эта граничит с животной страстью, затмевающей здравый смысл и всякий раз вынуждающей хотеть чего-то большего, жесткого, грязного, до синяков и кровоподтеков. На Руневском мгновенно заживают последствия их взаимоотношений, а вот на Каразине все прекрасно видно, и это не может не вызывать откровенно собственнические чувства. — И вправду, Руневский, постель — это не место для личных разборок. Оставьте свои претензии ко мне для приватного вечера, — на губах Петра играет ехидная ухмылка, чисто провокаторская. Знает же, что Руневский просто не сможет серьезно навредить ему, а потому нагло пользуется возможностью подразнить его. — А вы, Каразин, вместо того, чтобы языком молоть, пристроили бы его в нужное место. Постель — не место для нудных монологов, — ловко парирует Александр и смотрит с вызовом, выжидая, нападут ли на него в ответ. Алине уже откровенно надоело наблюдать за этими разборками. Карие глаза смотрят разъяренно, недовольно, переключая внимание то на одного балбеса, то на другого. — Мальчики, — высокий, но строгий голос работает безотказно, и теперь эти «мальчики» смотрят прямиком на Алину, в то время как сама она приподнимается на локтях, словно показывая, что вот-вот уйдет от них, если они не прекратят. — Вы знаете, что лучший способ заткнуть человека — поцеловать его? Давайте, дерзайте. Воцарилась тишина. Руневский и Каразин многозначительно смотрят то друг на друга, то на Алину, но ни один из них даже не думает сделать первый шаг. Им обоим гордость не позволяет, и это вновь доказывает, что между ними есть определенные сходства, которые они так упрямо не хотят признавать. Никто не может понять тебя так же хорошо, как твой собственный враг, и Александр, и Петр знают это, они навсегда связаны узами соперничества, они чувствуют эту связь, такую запретную и невероятно интимную, которая доступна только им двоим, но не хотят открыто проявлять свои чувства, выжидая, кто же сорвется первым. Алина устала ждать. Такой безмолвный поединок случался чуть ли не при каждой близости, это уже просто невыносимо. Раз взрослые дяди вновь не могут решить свои собственные проблемы, то придется взять все свои руки, и Алина так и делает. Фырчит сердито, словно маленький злой хищник, и окончательно поднимается, чтобы в тот же миг всей своей вампирской силой надавить на спины Каразина и Руневского, вынуждая их прижаться друг к другу, чуть ли не столкнуться лбами. И Петр не выдерживает. Он сам не знает, почему так, но Александр манит его всем своим видом, начиная от запаха дорогого парфюма впермешку с ароматными сигарами и заканчивая надменным, насмешливым взглядом, так и подначивающим врезать по этой вампирской морде. Сволочь ведь, самая настоящая, но какая, сука, привлекательная. Сухие, искусанные губы Каразина накрывают губы Руневского, сминают их остервенело, нарочито грубо, но и сам Руневский не отстает — клыки выпускает, царапает ими чужие губы, колко и очень ощутимо. Петр ненавидит себя за это, не хочет признавать, но его безумно возбуждает тот факт, что он так близко якшается с вампирами, позволяет вот так себя целовать и даже кусать, а порой и вовсе жертвует своей кровью. Не к такому исходу он стремился, совсем не к такому, однако сопротивляться даже не думает, слишком сильно любит Алину и с той же страстью терпеть не может Руневского. Не желая отставать, Алина медленно, чтобы не спугнуть своих драгоценных, приближается к их лицам, ловко проникает юрким язычком в поцелуй и чувствует, как губы с обеих сторон начинают жадно ласкать его, вынуждая ее мелко подрагивать всем телом от таких интимных прикосновений. Ее промежность пульсирует возбуждением, по бедрам щекотно стекают крохотные капли смазки, оставляя за собой влажные дорожки, и терпеть это становится просто невыносимо. Алина снова опускается на кровать, требовательно тянет к себе Александра и Петра, гладит их по плечам, царапая кожу аккуратными ноготками, и смотрит на них выжидающе, без слов давая понять, что больше не намерена ждать. В этот раз Каразин оказывается проворнее Руневского, а потому уже через мгновение опускается меж раздвинутых ног Алины, смотрит на нее своими потемневшими глазами, а сам чувствует, как в самом низу живота жгутом скручивается возбуждение, жаркими импульсами распространяясь по всему телу. Он наклоняется ниже, обдавая горячим дыханием нежную, гладкую кожу, и осторожно, не торопясь, трогает языком головку клитора, слыша в ответ на свои действия довольный вздох. Руневский же не намерен отдавать всю инициативу в чужие руки, он льнет губами к груди Алины, нежно целует бархатную кожу, спускается к соску и обводит его языком, аккуратно обхватывает губами, слегка посасывая. Алина просто тает от невероятных ощущений, они только начали, а она уже готова откровенно стонать, слишком уж долго ждала, когда ее мужчины наконец заткнуться и переключат все внимание на нее. Она приоткрывает рот в немом стоне, когда мокрый, горячий язык Пети скользит по малым губам, раздвигает их, слизывая все соки, дразняще оглаживает вход во влагалище, но не проникает внутрь, вынуждая Алину изнемогать от желания. Губы Саши терзают сосок, а прохладная ладонь ласково сминает вторую грудь, умело массирует ее, зная, как правильно надавить, чтобы не причинить боль, а лишь доставить удовольствие. Однако не одна Алина нуждается в ласках. Она каждой клеточкой тела чувствует чужое возбуждение, это можно заметить по тяжелому дыханию Каразина и явно нетерпеливым прикосновениям Руневского. — Саша... — шепчет Алина, мягко опуская ладонь на затылок Александра. — Помоги Пете. Ты ведь сам хочешь этого. И это абсолютная правда, вот только Руневский никогда не признается самому себе в том, что хочет Каразина. Хочет грубо брать его, выбивая хриплые вздохи, не оставляя ни единого шанса отстраниться, пока не получит желаемую разрядку; хочет целовать и кусать его губы, пока те не сотруться в кровь; хочет доводить Петра до настоящей агонии, пока тот сам не начнет умолять либо продолжать, либо остановиться. А Каразин и не против вовсе. Конечно, он никому не скажет о том, как ему нравится ощущать беспощадные губы и клыки Руневского на собственной шее, но он просто сгорает от возбуждения, когда ненасытный вампирский рот ласкает его в самых разных местах, а тонкие, но сильные пальцы держат его мертвой хваткой. — Вы как всегда проницательны, Алина Сергевна, — Руневский улыбается мягко и коротко целует Алину в губы, а затем обращает взгляд на Петра и сразу же меняется в лице. Каразину самому уже невтерпеж, а потому он нехотя отвлекается от своего весьма занимательного занятия и грубо хватает Руневского за плечо, тянет на себя, почти что соприкасаясь с ним губами. — Если вы прямо сейчас не возьмете меня сзади, то я сделаю это с вами, — на выдохе шепчет Петр и упрямо губы поджимает, вперившись в Александра твердым взглядом. — Да вы так не расходитесь. У вас сил не хватит, — Руневский усмехается холодно, но донельзя самодовольно, ведь правду сказал же. Как бы Каразин не силился одолеть его, преимущество остается на вампирской стороне. Алина фыркает недовольно так, с явным намеком, мол, даже не вздумайте начинать, и они оба это понимают. Руневский устраивается позади Каразина, который уже так любезно стоит в коленно-локтевой позе, ублажая Алину, и грубо опускает ладони на его ягодицы, болезненно тискает их, сжимает, а Петр дрожит мелко, но не издает ни звука, чтобы самолюбие чужое не тешить. Каразин увлеченно ласкает языком влажную промежность, чуть проникает им внутрь, грубыми пальцами потирает клитор, а Алина лишь дышит судорожно, постанывая, когда Петя задевает особенно чувствительные точки. Руневский все это видит и подливает масла в огонь — беспощадно давит ладонью на затылок Каразина, не давая ему отстраниться и нормально отдышаться, и в это же время его член, влажный от смазки, проникает в поджарую задницу Петра, вынуждая его сдавленно застонать. Приятно, невероятно приятно доставлять удовольствие Алине и ощущать внутри себя член собственного врага. Каразин, вылизывая подрагивающее лоно, скулит тихо и позорно подается бедрами назад, насаживаясь на член Руневского, который одной рукой давит на затылок, а другой крепко, больно сжимает бедро, на котором потом наверняка останутся синяки. Александр сразу берет быстрый, грубый темп, с каждым толчком глубоко входит в узкую задницу и заводится еще сильнее, видя, как Каразин доводит супругу до пика наслаждения. Комната наполнена томными вздохами, влажными звуками, все втроем постанывают в унисон друг другу, но перебивает всех Алина — она слишком долго терпела, слишком сильно хотела прикосновений и ласк, а потому не сдерживается, стонет все громче, дышит судорожно, из-за чего грудь часто вздымается, и запускает пальцы в волосы Петра, заодно и трогая пальцы Руневского на его затылке. Еще нескольких движений напряженного языка хватает для того, чтобы Алина прогнулась в пояснице до самого хруста позвоночника и кончила, подрагивая всем телом и опуская трясущиеся ноги на плечи Каразина, продолжащего неторопливо водить губами по влажным складочкам. Руневский, всматриваясь в лицо Алины, подернутое настоящим блаженством, с силой впивается пальцами в бедра Каразина, входит максимально глубоко, от удовольствия изламывая брови и заполняя горячим семенем сжимающуюся изнутри задницу. Вздрагивая всем телом, Петр стонет хрипло, чувствуя разливающееся внутри тепло, но более ничего не делает — он не кончил, а потому еле держится на ногах, сгорая от возбуждения. — Петя, иди сюда... — тихо мурлычет Алина, все еще разморенная оргазмом, но посматривающая на Каразина каким-то недобрым взглядом. А Петя этот готов сейчас на все, лишь бы получить желанное удовольствие, поэтому нависает над Алиной, но та оказывается хитрее — толкает его, вынуждая лечь рядом с собой, и жестом подзывает к себе Руневского, словно они сговорились. Александр оказывается по другую сторону от Петра, многозначительно смотрит на Алину, чтобы убедиться, правильно ли он ее понял, а затем они оба обхватывают пальцами крепкий, истекающий смазкой член Каразина, одновременно ласкают его, а Петр чуть ли не задыхается, не зная, на кого смотреть, а потому просто запрокидывая голову, полностью отдаваясь ощущениям и совершенно теряя бдительность. Не прошло и минуты, как острые клыки вонзаются в оба запястья, с одной стороны Алина, с другой — Руневский, и тут Каразин просто не выдерживает, кончает, чувствуя, как пальцы сжимают член у самого основания, а клыки терзают плоть, вытягивая из нее кровь. Эти ощущения не сравнить ни с чем, ни один наркотик не сможет их передать. Когда до оргазма тебя доводят не только ласки чувствительных органов, но и грешные поцелуи бессмертных существ, так беззаботно извлекающих горячую кровь из пульсирующих вен. То сладкое чувство, когда удовольствие смешивается с болью, а все тело горит от прикосновений и укусов, вызывает настоящую зависимость, которой Каразин так безвольно поддался, и от которой совершенно точно не собирается избавляться. — Петя, — ласково зовет Алина и нежно поглаживает Петра по щетинистой щеке. Первое, что видит перед собой Каразин, когда наконец возвращается к реальности и открывает глаза, это абсолютно довольное лицо любимой Алины, с губ которой стекает его собственная кровь. Уведя взгляд в сторону, он также натыкается на Руневского — в крови, с горящими глазами и донельзя напыщенной ухмылкой. — Как думаешь, мы не перестарались? — смешливо хмыкает Алина, обращаясь к Александру. — Господину Каразину пойдут на пользу столь карательные меры, — Руневский наклоняется прямо к лицу Петра, чтобы провести губами по его щеке, пачкая ее кровью. — Вы... вы чудовища, — хрипло выдыхает Каразин, а на губах его играет то ли обреченная, то ли вполне удовлетворенная улыбка. — А ты с нами заодно, — пальцы Алины мягко размазывают кровь по лицу Петра, а глаза смотрят нежно, с любовью, без всякого подтекста. — Поэтому ты тоже... чудовище.