Неугомонный.

Игорю было десять. Наверное, самое незапарное и балдёжное время в его жизни, когда он любил часто приезжать в деревню к своему деду. Отец привозил его и уезжал снова, оставляя наедине с дедушкой, доброй соседкой тетей Валей, у которой был большой, ярко рыжий пес Тузик, и простой, спокойной деревенской жизнью. Игорю было десять, когда он приехал снова. И то лето он не забудет никогда. Середина летних каникул, до конца которых он пробудет в тихой деревушке. Будет бегать к озеру, с соседскими парнями кататься на самодельной тарзанке, которую они соорудили из веревки и дощечки, найденной в сарае, и подвесили на дерево, кормить кур и котов, живших на заднем дворе, с дедом ходить в огород, а ночью, когда небо становится темно-синим, смотреть на звёзды через окно на потолке в своей комнате, которую дедушка оборудовал для него на чердаке. В общем — просто жить и наслаждаться тем временем, что осталось до начала школьных занятий. Гром приехал после лагеря, где провёл несколько муторных и жутко скучных недель. Под чутким надзором вездесущей вожатой только и оставалось, что прилежно ходить на завтрак, обед и ужин, засыпать в положенное время и лишней мысли не допускать о каких-либо развлечениях, ибо, казалось, что Мария Васильевна и в голову тебе пролезет, лишь бы предотвратить визги девочек, которым лягушек на голову посадили. Но какой бы дотошной она не была — мокрых мальчишек, среди которых был сам Игорь, с прилипшими к телу водорослями и пухом камышей избегать не удавалось. После этого их отводили к директору, но никто ни о чем не жалел, потому что вариант провести всю смену покладисто занимаясь никого не устраивал. Утром дед всегда идет с ним умываться, они смеются, плеская друг на друга холодной водой, и усаживает его за стол, ставит перед внуком тарелку с кашей, стакан молока и треплет по голове, садясь напротив с чашкой чая. — Слушай, Игорек, — мужчина дожидается, пока младший поднимет на него взгляд. — К нам тут на лето приехала семья одна из Москвы. Парень у них твоего возраста, Петя вроде. Когда гулять пойдёшь, может, встретишься, познакомитесь. Андрей поднимается со стула, вздыхая, и потирает седую бороду: — Ладно, пойду скотину покормлю да к Иванычу загляну, — он снимает со спинки стула куртку. — Развлекайся, Горя. Игорь прощается и смотрит вслед высокой удаляющейся фигуре. Его дед был майором в армии, высокий, сероглазый, умный и рассудительный. Подопечные его уважали, боялись даже, зная, что Андрей Станиславович хуйни не потерпит и балды гонять не даст. В общем — мужик что надо. Игорь его уважал и гордился тем, что у него дед такой: и поможет и подскажет, из оврага вытащит да с дерева снимет, даже с соседом, у которого Игорь с пацанами персики с деревьев дергал, договорится, чтобы его, непутёвого, не выпороли. Игорь на него равнялся, и считал самым близким человеком в своей жизни. Гром раздумывает пару минут и подрывается с места. К озеру Игорь любил ходить один. Чтобы спокойно было, а шумные пацаны не мешали. А потому всегда проскакивал мимо мест, где обычно ошивался с ними. Пробирался через кусты, ойкал и айкал, когда ветки царапались и в глаза лезли, пауков с себя снимал и наконец выходил на небольшой бережок. У озера всегда прохладно, солнце отражается в воде и бьет по глазам, а птицы весело чирикают в густых деревьях. Игорь осматривается, улыбаясь, и вдыхает свежий воздух. Взгляд задерживается на небольшом силуэте. Русый, растрёпанный парниша сидит на стареньком деревянном пирсе, обняв колени руками. Трава у берега мягко покачивается из стороны в сторону, негромко шелестя. Спокойно. Тот самый Петя? Игорь медленно подходит и садится рядом, свешивая ноги, отчего пыльная подошва кед касается воды. — Привет. Мальчик поворачивается к незнакомцу, который лыбу давит во всю харю, и хмурится немного. Чёлка немного падает на шоколадные глаза и в целом то картина на голове больше смахивает на гнездо. Утро ведь. — Ты кто? — мальчик выгибает бровь, тщательно осматривая Игоря. — Игорь, — протягивает руку, все так же улыбаясь и неотрывно смотря на мальчика. — Игорь Гром. Он гордо улыбается, пока новый знакомый недоверчиво сканирует его глазами. — Пётр, — все ещё хмурясь, мальчик выпрямляется и все же пожимает руку Игоря. — Пётр Хазин. — Приятно познакомиться, Петька. Обалдевший Петя молчит пару секунд, тупо пялясь на Игоря. — Какой я тебе Петька?! Гром весело, звонко смеётся, когда Петя начинает громко и зло возмущаться и размахивать руками, услышав нелепую форму своего имени. Петя оказался… своеобразным. Вспыльчивый, грубый, с юморком, гордый дохуя и сарказмом владеющий как родным языком. И с игоревыми друзьями сразу не поладил. Он им попросту не понравился, москвич мол, вот и поцапались при первом же знакомстве. Считай, первый раз, как петин нос столкнулся с неприятностями. Хазин сидел потом с приложенной к носу замороженной курицей и «быдлоту деревенскую» срал на чем свет стоит (десять лет вроде, а матов знает больше, чем соседский дед Иваныч), пока Игорь рядом сидел, обеспокоено поглядывая на уже высохшую кровь на подбородке. Так и получилось, что из всей сельской ребятни Игорь — единственный, кто не хотел Хазину треснуть, а следовательно и друг единственный. Хазин был неугомонным. Буквально. В драки лез, от гусей бегал и идеи придумывал такие, о каких Игорь ни разу даже не задумывался. И Грому это нравилось, потому что в общем и целом они были как два сапога пара. А Игорь теперь не один обдергивал несчастное персиковое дерево соседа, лазил в овраги и в сарае мастерил космические корабли из картонных коробок. И привязался он к Пете сильно. Из дома спешил убежать, лишь бы побыстрей его увидеть, и никакие ебанутости в характере друга его не смущали. Но было что-то большее. Что-то, что Игорь не признал бы никогда, и что он отрицал каждый раз, стоило такой мысли, словно светлячку, на секунду загореться в голове. Он любил Петю. Вовсе ни как друга, и ни как любят тех же родителей, братьев и сестёр. Как любимого человека любит. Как ту самую девчонку из класса, которую дергаешь за косички, которой подкидываешь записки с маленькими жвачками в портфель, и которая тебя этим же портфелем бьет на перемене. И дорожил им не как тем же дедушкой или отцом, а как самым значимым человеком в своём маленьком мире. Осознал он это, когда Петя, снова побитый и помятый, прикладывал к разбитой губе ватку и слушал, как Игорь ругается, потому что «Хазин, ты вообще знаешь как я испугался за тебя?!». Тогда он засмеялся, звонко и заливисто, шипя из-за боли в губе, а Гром, как заворожённый смотрел на искреннюю, широкую улыбку. Сердце в тот момент замерло, а в груди разлилось тёплое чувство. Вовсе не такое чувствуешь, когда человек для тебя просто друг. Совсем не такое. От этого Игорь убивался. От этого становилось страшно, тошно от самого себя. От этого он все больше задумывался, что он неправильный, что так быть не должно, а детское сердце металось словно в клетке, пытаясь прогнать постоянную тревогу и навязчивый страх. Долгими минутами сидел у себя в комнате, в голове стараясь понять хоть что-то. Гром в свои десять лет прекрасно знал и понимал, что нельзя так, что это очень и очень хуево и его обязательно за это осудят, а если об этом узнаёт сам Петя — с дружбой можно будет распрощаться. Наверняка Хазин разозлится и в его глазах Гром увидит лишь презрение и ненависть, отвращение в конце концов, а об этом даже думать страшно. Потому Игорь изо всех сил скрывал волнующие чувства, которые вспыхивали в груди при взгляде на него, и даже надеяться не смел, что Петя чувствует похожие чувства к нему, Игорю. Так и проходило оставшееся лето: Гром ценил каждую минуту, проведённую рядом с Хазиным. Они вместе гуляли с утра до позднего вечера, ночевали друг у друга, смеялись с глупых шуток Пети, бегали от разъяренных соседей, а по утрам приходили к озеру, сидели на пирсе и смотрели на бледное рассветное небо. Но страх и осознание, что это все скоро закончится, что они уедут и больше не встретятся, сковывал Игоря. Каждый день лишь приближал их к неизбежному. И мальчишка хотел, чтобы время остановилось, чтобы у них было больше времени. Он не готов был расстаться с Петей, хотя, казалось бы, какие глубокие чувства может испытывать десятилетний пацан. Настроение катилось к ебеням, дедушка расспрашивал, что случилось, когда Игорь ковырял ложкой кашу, уставившись тупым взглядом в одну точку на столе, а Петя непонимающе выгибал бровь и трепал по плечу, когда Игорь тоскливым котом на него смотрел. Но ещё больше губило поведение друга. Петя суетился, пытаясь развлечь Игоря, а ранним утром привёл на поле, рухнув прямо в траву и утянув за собой приятеля. Он спросил тогда, что происходит, кое-как, с божьей помощью, сплёл венок из ромашек и нацепил на голову Грома, а потом впился внимательным взглядом и разглядывать начал. Любит же он это. Смотрит будто в душу, и, казалось, ничего от него не утаишь — сразу все поймёт, стоит только посмотреть. Горя отмахнулся, взгляд отвёл и пробормотал, что все хорошо мол, не выспался. Петя хмыкнул, явно недоверчиво, и к себе притянул, крепко сжимая в объятиях. Игорь не выдержал. Шмыгнул пару раз, а потом и вовсе разревелся, красным носом прячась где-то в изгибе его шеи, и обнимая в ответ. День расставания пережить оказалось сложнее, чем кто-то из них мог себе представить. Как бы Игорь не готовил себя к этому моменту, как бы не успокаивал — больно было очень сильно. Петя обнял его на прощание, улыбнулся тепло и в руку сунул красную веревочку, которую сам носил на руке. — Я тебя найду, Горь, обязательно найду! — Я верю, Петь. — Ты только не забывай меня, хорошо? Жди, ладно? Пелена слез застилала глаза, когда он отошёл к своим родителям, и, задержав на Игоре полный сожаления и боли взгляд, сел в машину. Ладонь сильно сжалась в кулак, сжимая веревочку. Петя уехал. С ним уехала половина детского игорева сердца. Но он увидит его снова. Точно увидит его снова. Петя обещал. *** Игорю двадцать семь. Игорь задроченный питерский мент, у которого синяки под глазами больше, чем хуй дяди Степы. В его жизни лишь серый город, слякоть и противный мокрый снег, от которого мокнут ботинки. В его жизни старые дома, с которых штукатурка сыпется, куча бумажной волокиты, дерущиеся бомжи под окнами и дядя Федя, который после смерти отца и деда стал семьей. У Игоря на руке красная веревочка. У Игоря о том лете лишь расплывчатые, нечеткие образы. Со временем забываются голоса, цвета, любимое озеро и… он. Он забывается. От него у Игоря лишь чертова потрепанная веревочка на запястье, которая повидала все прелести ментовской жизни. Гром, вроде бы, взрослый уже, да вот только из последних сил удерживает самые важные воспоминания. Он боится забыть. Забыть того, о ком думает все время после их расставания, забыть все, что происходило тем летом, забыть все свои чувства, что так будоражили мальчишескую душу. Он боится. Боится потому что эти воспоминания — единственное, что его спасает. И единственное, что так стремительно хочет ускользнуть из памяти. Утром, не успел Игорь даже войти в участок, как к нему подлетает растерянный Дима. Стажёр, которого Прокопенко временно приставил к Грому, приставучий и слишком взбудораженный новой работой. Он влетает в Игоря, поднимает на него напуганный взгляд и тащит за руку вглубь отдела. — Игорь, тут на работу одного взяли, — Дима сбивчиво дышит, еле понятно тараторит слова и тянет мужчину за собой. — В наркоотдел… Он начал отчеты о работе отдела за все время проверять… — Дубин, да что, блять, случи… Игорь замирает, когда слышит мужской хриплый голос. Парень, стоящий у стола одного из сотрудников, матерится от души, бродит туда сюда, скидывает с себя бежевое пальто и бросает его на кресло. Закатывает рукава чёрной водолазки по локоть и опирается на край стола. Испуганный парень, уже побледневший от ужаса, сидит за столом, пока папки с документами и все возможные отчеты летят чуть ли не в лицо. — У кого нибудь из вас, долбоклюев ебучих, в этой дыре мозги работают!? — мужчина трясёт в руке перед бедным парнишей, который уже отсчитывает минуты до своей кончины, ещё одну папку, измятую так, будто она пережила эру динозавров, ледниковый период и российскую революцию и швыряет ее к остальной бумаге. — Что это за дерьмо?! Кто вас такой пиздец писать учил, идиоты?! Это он. Гром осторожно подходит ближе, неуверенно осматривая мужчину. Пальцы неосознанно начинают теребить веревочку на запястье, когда Игорь останавливается рядом с ним. — Петь? Он поворачивает голову к Игорю. Это точно он. Все такой же растрёпанный, как и тогда. Все такие же русые не уложенные волосы, глубокие шоколадные глаза, красивые черты лица и страдальческий нос. Ребята из отдела замерли, всем знакомым богам молясь, чтобы Московский майор не разнёс весь участок к хуям, а поседевший на несколько лет вперёд за эти несколько минут Лёша, устроившийся где-то месяц назад, истерически выдыхает и скрывается где-то в толпе. Хазин, разгневанный, скользит взглядом по Игорю, неловко стоящему рядом. Он медленно успокаивается, злость в глазах пропадает, сменяется удивлением, но скоро он улыбается. Ярко, облегченно так и нежно очень, резко притягивая Игоря к себе и крепко обнимая, будто боясь, что тот пропадёт из его жизни снова. — Я нашёл тебя, — судорожно шепчет куда-то в шею. — Я, блять, нашёл тебя. Мужчина улыбается, дрожащими руками обнимая Хазина в ответ, ладонь запуская в пушистые волосы и пытаясь удержать горячие слёзы. Игорь встречает его спустя семнадцать лет. Все такого же растрепанного и неугомонного.