Апрельские сумерки

Это были поздние апрельские сумерки, но любой, кто выглянул бы наружу, счёл бы, что ещё только канун Нового года. Вчера всё текло, капель стучала по карнизам подъездов – и вот теперь город укрывал ровный слой ослепительного снега. Он то падал крупными хлопьями, то сыпал мелкой крупой – мерно, беспрестанно, гипнотизируя бесконечным падением. Крыши домов-высоток тонули в молочной дымке. Раскинувшееся над ними угрюмо-сизое, с алыми переливами от городских огней небо казалось ещё более необъятным и могучим, чем когда-либо. Свежие сугробы выросли в одночасье; машины были погребены под тяжёлыми, набухшими от влаги покрывалами, ветви деревьев облепили белоснежные гирлянды, делая их похожими на гигантские снежинки. Это позволяло особенно хорошо проявиться естественной иллюминации города: золотые, синие, рыжие, бледно-зелёные, розовые отблески перемежались меж собой, наполняли пустынные улицы матовым свечением. Снег, казалось, был единственным живым существом этим апрельским вечером. Свет фонарей, как и облепленные пудрой остовы деревьев, замер, спаялся вместе с ними в нераздельную декорацию, а сумерки, точно желе, не смели выползать дальше отведённых им дворовых пределов. Лишь изредка откуда-то из вышины срывался белоснежный ком, тут же в воздухе распыляясь невесомой искрой – и это движение по-прежнему принадлежало снегу. Снег поглощал звуки, тротуары, бытие – и, стоило прикрыть глаза, в тишине можно было услышать бойкий стук падающих льдинок.