Ураганы

— Подойдёшь ближе — и у меня не будет выбора, — с отчаянием произносит Эйден, и его слова распадаются на глухое шипение и рык, продирающийся наружу из грудины; расплываются на языке горечью обиды и скрипят меж зубов пылью, кружащейся в затхлом воздухе внутри старинного собора. — Я… я не хочу сражаться. Слова расходятся гулким эхом и ударяются о толстые древние стены, расписанные поблёкшими фресками, звонко лупят по сохранившимся цветным витражам и гаснут под самым потолком… Чтобы многотонным булыжником тишины сорваться вниз, погребая под каменной тяжестью осознания, что вариантов — нет. Нет веры в изворотливость удачно подобранных фраз и сожалеющих интонаций; нет доверия извиняющимся взглядам и ладоням, порывисто тянущимся огладить и приласкать желанное молодое тело, а после предательски удушить своими касаниями и наконец-то отобрать чёртов ключ, неминуемо ставший яблоком раздора. «У меня не будет выбора». «У меня нет выбора». Есть лишь шершавая обмотка рукоятки клинка под сжатыми пальцами и морской шторм в глазах, с мольбой просящих Хакона отступить. Есть угроза: материальная, в обличье мучителя, не жалеющего никого на своём пути, и дамокловым мечом нависающая над каждым из них; и только её старший боится больше всех бедствий мира, смерти и увечий вместе взятых. — Мне… нельзя здесь оставаться, — Хакон едва шевелит языком. Парнишка хмурит брови ему в ответ и качает головой, всё ещё лелея нелепую детскую надежду на бескровную победу и продолжая подпитывать свою нездоровую тягу к теперь уже врагу, раковой опухолью проросшую в сознании и где-то в предсердиях. Они, возможно, могли бы остановиться — неизменно у края их личной выдуманной крыши, — поговорить, дыша друг другу в искусанные губы и перебивая на каждом слове поцелуями; убедить в том, что проклятый ключ, так раздражающе оттягивающий карман спортивных брюк, — всего лишь бесполезный кусок металла вперемешку с микросхемами, но разрушительные ураганы с человеческими именами не тормозят на полпути — только нещадно сталкиваются в своей злости и сплетаются воздушными потоками в смертельной схватке. — Чего же ты тогда ждёшь, малыш? У Хакона приказ и отчаянное желание обрести свободу вдали от душных стен и залитых химикатами улиц, а у Эйдена — стремление найти утерянную сестру, хоть он больше и не чувствует в этом жизненной необходимости. Сны о ней — маленькой улыбчивой девочке с задорными хвостиками на голове — замещаются мелькающими образами сильного мужского тела, пошлыми усмешками и шёпотом, сбегающим горячечным возбуждением от ключиц, по животу и ещё ниже, пока не становится совсем стыдливо, неожиданно влажно и липко между ног. Мия теперь кажется ему размытой целью, а Хакон — новой реальностью. И плевать, что она забита до упора жадностью поцелуев под синевой УФ-ламп, общими упрёками и обломками раскрошенного доверия: того самого, которое пилигрим всё пытается по крупицам вычленить из каждого мимопроходящего, насобирать хоть горсточку в ладошку, неумело взрастить внутри себя, но в итоге получает одни косые взгляды и фирменную ядовитую вытяжку из отборного предательства, запущенную по венам и мыслям. Эйден на деле может собой гордиться — не каждому повезёт быть обманутым лучшим из лучших; не каждый сможет обратить против лжеца его же силу. — Отступи, — звуки даются ему с трудом и царапают глотку кривыми иглами. — Не подходи… я прошу. Но старший только тоскливо усмехается: весь израненный, едва стоящий на ногах и всё ещё до безумия упрямый — в своей неизменной хаконовской манере. Шатаясь, подобно хлипкому деревцу в бурю, толкает обессиленного себя вперёд и одним своим шагом будто вжимает незримую красную кнопку, в мгновение запуская термоядерный синтез их вынужденной с пилигримом ненависти и испепеляющей привязанности. — Пожалуйста… — Давай… покончим со всем. Не переношу длительные прощания, — хрипло произносит он, высвобождая скопившуюся энергию наружу: не свою — Эйдена, и парнишка вихрем срывается с места. Оказывается так близко к Хакону, что тот чувствует жар его разгоряченного тела и до невыносимости родной запах. Собрав последние силы в кулак, старший заносит оружие для удара, уже заранее зная исход их последней схватки, — и так насмешливо и очаровательно растягивает губы. Наигранно сопротивляется, демонстрируя ложную непокорность, стреляет фирменным лукавым взглядом и тянет едва ли не томно: — Ну же… малыш. Эйден закусывает разбитую губу и сипло выдыхает — почти полузадушенно, словно в горле в момент встаёт твёрдый ком; с нестерпимым болезненным жжением в грудине и на грани с мимолётным возбуждением, — когда одной рукой мажет по шее Хакона, намеренно воруя загнанную пульсацию, а второй почти ласково ведёт ему по боку заточенным до бережливой смертоносности лезвием. И оно с лёгкостью разрезает слои потрёпанной одежды, вычерчивая ровную полосу по смуглой коже: геометрично резко, рассекая плоть контрастной краснотой и вмешивая яркость алого в черноту кровоподтёков. Эйдену фантомно, но отчётливо слышится противный хруст поломанных костей, едва его внутренний мотор заходится в неистовом ритме, будто пытается пробить грудную клетку и растревоженной птицей выпорхнуть наружу, на свободу, во мрак и прохладу, царящие под крышей старого собора. Сердце колотится быстрее, перегоняя по телу страх и осознание того, что остатки жизни Хакона неумолимо утекают через длинный порез под рёбрами. — Хакон, — жалко пытается оправдаться перед самим собой парнишка, прижимаясь к его груди. — Это важно, понимаешь? — П-понимаю. Мне не больно, малыш, — старший со звоном роняет на пол свой топорик. Прикладывает ладонь к ране, ощущая, как через пальцы сочится горячее и вязкое, а в нос тут же ударяет металлический запах свежей крови. — Ещё глубже, давай же. — Так надо, да? — Конечно, маленький, — соглашается Хакон с приторной нежностью в голосе, и Эйдену стоит рубануть не жалея силы, дробя кости и разделяя мышцы на лоскуты, добраться до внутренностей: удар за ударом, безжалостно, как он и поступал со всеми своими врагами, разматывая метры их смердящих кишок по полу… …но рука трусливо дрожит, пронизанная внезапной судорогой, а разум не желает мириться с откровенным цинизмом в концовке их истории. — Тебе совсем не больно? — всё ещё надеется на правду пилигрим, на несдержанный стон или крик, — вот только ураганы сражаются за первенство среди развалин старого мира, и Хакон желает оставаться на вершине своего искусства лжи. — Да, — он отнимает руку от пореза, цепляется ей за куртку Эйдена, пачкая серую ткань алыми отпечатками, и тянет парнишку на себя. — Я не хочу, — пилигрим укладывает ему подбородок на плечо и плотно прижимается к колючей щеке. Крадётся кончиками пальцев по напряжённой спине, прощупывая под одеждой твёрдые позвонки, и чувствует, как его рукав пропитывается кровью Хакона. — Мне нужен этот ключ, — старший чуть поворачивает голову, вскользь касаясь его скулы сухими губами. — Либо ты, малыш… — Я не хочу. — Либо я… — Нет. — Я вновь приду за тобой. — Я буду ждать, — Эйден чуть отстраняется, жалобно всхлипнув, и замахивается оружием. Так ли стихает ветер? И останавливает клинок в сантиметре от израненного тела Хакона, гневно отбрасывает железку прочь и ненасытно припадает к его губам. Заводит одну руку за голову старшего, а второй хватается за свой же рукав — и сдавливает шею Хакона предплечьем, с бережливостью пережимая сонную артерию. Старший резко обмякает в его удушающих объятиях, становится податливым, мягко-ватным и умиротворённым в своей предсмертной боли. Эйден осторожно укладывает его на пол, стараясь не задевать рану, и сам усаживается рядом. Гладит мягкие густые волосы, приятно скользящие под мозолистой ладонью, стирает со лба появившуюся испарину и ведёт кончиками пальцев по вязи морщинок под глазами. — Ты?.. — полуутверждающе обрывисто раздаётся позади него и неуверенностью шагов раздражающе стучит по ушам. — Да, — отвечает Эйден, предугадывая вопрос, и не моргая наблюдает, как неторопливо растекается под Хаконом кровавое пятно. Где-то в области солнечного сплетения неподвластно ему распаляется искорка ревности, ещё нераспознанная и совсем мелкая, но готовая в любой момент вспыхнуть пожаром. — Ты же этого хотела? — После стольких лет… Ты убил… его? — Да, — вторит пилигрим, ласково обводя по контуру губы Хакона и утирая застывшую в уголке рта алую капельку. Нежит по заросшей жёсткой щетиной шее, ощупывая столь полюбившийся розоватый шрам: он ведь так и не выяснил, как старший его получил. — Я так долго ждала, когда всё закончится. — Теперь он мёртв, — едва слышно шепчет пилигрим, устало опускает плечи и прибавляет, пока Лоан не шагнула к нему: — Уходи. — Просто-напросто ещё один труп и имя, вычеркнутое из моего списка… — Прошу тебя, замолчи и уходи, — нарочито спокойно проговаривает Эйден, прерывая речь Лоан, и в его ровном тоне ясно читается нескрываемая угроза и предупреждение, грозящее вырваться наружу и снести всё вокруг подобно яростному бурелому. — Всё кончено, а я… Я… Хочу… Его больше нет, можешь передать всем остальным. «Ветра никогда не стихают на этих крышах, мелкий». У парнишки лучший учитель — право, где-то среди каштановых прядок Хакона должен затесаться хоть один рыжий волос. И Эйден обведёт вокруг пальца любого, кто пожелает отобрать то, что принадлежит ему по праву: будь то безделушка, способная открыть ему доступ к ценным знаниям, или же человек, чьи усмешки и тёплые губы заразили неизлечимой болезнью каждую клеточку его организма. Грубо выдерет из рук девчонки, бредящей глупым списком и жаждой мести, и словит своей грудью хоть сотню стрел и болтов, пущенных пружиной её арбалета. Спрячет от ублюдка Вальца, так надменно решившего, что может разбрасываться жизнями, играть в местное божество и топтать чужие судьбы. Укроет от кучки паршивых миротворцев, назначивших награду за голову, выживших, всего оставшегося мира — да от самой, драть её, смерти, катись она в бездонную пропасть! Он наебёт мироздание, оставшихся земных богов и Хакона, чьи смешливые, хоть порой и занудные разговоры на тайных чердаках накаляют душу добела и заставляют внутренние ветра перерастать в ураганы. Того самого блядского Хакона, что сплетается с ним телом, едва светило прячется за горизонт, выбивает из него стоны и губами ловит шумные вздохи, чтобы вернуть их обратно отметинами на коже, гибкими движениями бёдер и удовольствием, пачкающим живот белёсыми каплями. «У тебя нет выбора, ха!» Эйден не отступит — научился жадности, — пока сердце его личного обманщика ещё стучит и лёгкие распирает изнутри кислород. И, едва умолкает звук крадущейся поступи Лоан, а сама она растворяется в глухой ночной тьме, принимается рыться в содержимом своего рюкзака. Вытаскивает комок белых стираных тряпок, служащих ему заместо бинтов, скатывает часть в плоский валик, а после аккуратно оголяет израненный бок старшего, осматривая нанесённую своим же оружием длинную рану. Кровь тонкими ручейками сбегает по коже Хакона, стекаясь в округлую лужицу и вмешиваясь краснотой в грязь на полу, а сам он — уязвимо бессознательный, с бледным, словно восковым, лицом и заострившимися чертами — до отчаяния пугает замедлившимся сердцебиением. Эйден подрагивающими пальцами прижимает к порезу бинты, ощущая, как те промокают насквозь спустя десяток секунд, торопливо скручивает новый валик и снова придавливает его к ране. — Блядь! — рычит пилигрим, когда и вторая повязка окрашивается алым, и выворачивает содержимое рюкзака прямо у своих ног. Перебирает скудные обрезки старого пластыря, сразу же отбрасывая их в сторону по ненужности (те будут бесполезны и против мелкой царапины), достаёт из небольшой коробочки хирургическую иглу и моток ниток — сколько раз он себя штопал во время дальних переходов? — и плещет себе на руки и кусок тряпки остатки спирта из пластиковой бутылки. Протирает влажной тканью иглу, вдевает в неё нить, предварительно облив и её, а затем очищает спиртом кожу по краю раны. Плевать сейчас на грязь вокруг — главное, остановить кровотечение и дотащить Хакона до убежища; и пусть ублюдок только посмеет подохнуть! Пусть только истечёт кровью и оставит Эйдена одного на растерзание хищным северным ветрам Падения и заражённым; лишит навечно своих обжигающих усмешек и хитрых взглядов, сыплющихся, как из рога изобилия, и заполняющих, казалось, бездонную пустоту до краёв. — Сука! — жалобно скулит парнишка и делает первый стежок по центру раны, прокалывая кожу изогнутой иглой. Закрепляет нить, срезает: чётко, механично, дыша лишь в перерывах между действиями и ненарочно попадая в ритм своего же сердца. Снова дырявит Хакону кожу — уже меж готовым узелком и краем глубокого пореза; и искренне радуется, что старший валяется без сознания и не чувствует ничего, не видит его, Эйдена, расширенные и мечущиеся от накрывшей паники зрачки. Не слышит жалкие и слабые завывания, когда тот завершает шить рану, а она всё упорно кровит, и парнишка вновь жмёт к ней скрученные бинты и наскоро перевязывает. Не улавливает загнанное и хриплое дыхание, когда Эйден тащит его на себе тёмными улицами и полусевшим УФ-фонарём отгоняет агрессивных кусак прочь. Закрытые веки отсекают Хакона от реальности заражённого города, всё пытающегося сомкнуть свои сгнившие челюсти на покорно подставленной шее, и окунают в кошмар: незримый, вязкий, повторяющийся внутри разума зацикленной киноплёнкой. Он паутиной оплетает мысли, отравляет их видениями собственной смерти: от рук безумца, среди стен, задавливающих своей кирпичной рыжиной; меж призраков людей, что некогда были близки и погибли по его вине. И Хакон кое-как выдирается из тягучего ужаса, ошалелый и беспомощный, словно новорождённый младенец, цепляясь рассеянным взглядом за разводы на потолке и серо-голубые радужки. Старший вновь ощущает себя осязаемым, неподъёмным и до упора напичканным болью, обжигающей всё тело и лениво накатывающей волнами, будто море на песчаный берег. — Он… д-доберётся м-меня, — в горячке шепчет Хакон, вздрагивая всем телом под грудой тонких одеял. — Как до… Дилана, до всех… кто стал… Кто стал на его пути. — Не посмеет, — Эйден протирает ему лоб холодной мокрой тряпицей, осторожно обходя рассечённую в схватке бровь, уже успевшую затянуться корочкой, и смачивает потрескавшиеся губы. — У-убьёт меня. — Нет, — парнишка касается костяшками его впалой щеки и невесело улыбается: — Это уже сделал я. Убил для всех и лишь для себя — столь эгоистично и по-мальчишески — вернул обратно. — Я останусь в этих стенах. Боюсь. Я так боюсь, малыш. — Я выведу тебя к океану, — пилигрим ныряет пальцами под одеяла и, нащупав руку старшего, успокаивающе поглаживает его по запястью. — Веришь мне? — Да, — Хакон не верит и самому себе, а Эйден и вовсе сейчас кажется галлюцинацией. — Развод… отменяется? — Я слишком ненавижу тебя, старик, чтобы дать так просто подохнуть. Спи, тебе нужно отдыхать. Хакон беззвучно шевелит губами в ответ, пытаясь выдавить из себя усмешку, и получает невесомый, больше похожий на дуновение ласкового южного ветерка, поцелуй: потому что непокорные ураганы слабеют и умирают с последним завихрением воздуха — и с него же возрождаются.