Лягушка.

      Очередной ничем не примечательный день для господина Камисато начинался одинаково. Поддерживать статус клана было очень тяжело, несмотря на то, как замечательно справлялась с внешней политикой госпожа Камисато. В правилах Райден всё равно не было места ошибкам, которые та иногда допускала, участвуя в ополчении. И находиться в вечной тени собственной славы и власти для Аято — весьма тяжело, поэтому сглаживать недостатки работы сестры выпадало именно ему. Что же, но это был его долг перед давно почившими родителями, перед своей сестрой, чья жизнь была ему до безумия дорога, и что очень важно, он был ответственен за жизни тех людей, что ему подчинялись. Никогда бы он не признался, что эта ноша для него была невыносимой.       К сожалению, в вечности Сёгуна не было понятия жалости. И судьбы некоторых людей давно не были им подвластны. Иногда Аято допускал мысли о том, что случилось бы с ним в тот роковой день, если бы советник, что помог его клану выжить, не вымолвил бы и слова. Что было бы с ними всеми? Что случилось бы, будь он менее осмотрительней? Что если бы он не пустил ложный слух о перенаправлении войск ополчения, чтобы помочь Аяке? Что было бы с ней? Почему-то судьба собственной сестры волновала его больше, чем собственная. Хотя, так было всегда.       Он старший сын. Он — опора и поддержка для всей семьи, неукротимая скала, об которую бьётся морской шторм из неудач и божьей немилости, но она не имеет права дрогнуть. Почему она не дрогнет? Почему же не даст трещину, как свойственно всей горной породе? Почему? Таково ли её предназначение? Неужели избитые руки отцовской линейкой за каждую провинность — были первыми шагами на путь истины его существования? Разве ребёнку стоило брать на себя ошибки отцовской глупости?       Да. На каждый вопрос у главы клана всегда был один заученный до боли отцовскими наказаниями ответ. У каждой травинки, камня и скалы есть своя роль и задача в этом мире, таковы понятия пресловутой вечности их Сёгуна. Кто подвергает сомнению политику их страны — будет казнён и обезличен.       Но, если быть честным, то для Аято нет большей награды, чем украдкой ловить улыбку Аяки, которая совершенно не соблюдая приличия и дворцовый этикет, рассказывает Томе о своём новом друге, неком Путешественнике, которому подарила танец около священной статуи Тануки. Фланировать в тени дворца — его любимое занятие с детства.       Так же как и поправлять растрепавшиеся волосы младшей сестры, которая позабыла вытащить шпильку перед сном. И тихо сидеть у её постели, получая долгожданное спокойствие от её размеренного дыхания во сне.       Он устал. Ему хочется уснуть и никогда больше не просыпаться. Почему же всё так? Он давно взрослый, но почему же ему не дано, как и отцу, обрести это долгожданное холодное спокойствие. Почему его ранит собственное одиночество? — Господин Камисато? — этот голос прозвучал достаточно тихо, чтоб не разбудить спящую Аяку, но слишком громко для, думающего о пустоте собственного познания, Аято.       В полуприкрытых дверях показался господин главный управляющий, чей слегка помятый вид совершенно не соответствовал его привычной собранности. Замеченная им деталь вызвала на лице улыбку. Для него уроженец из другой страны всегда оставался чем-то диковинным. Пусть это слово и могло прозвучать оскорбительно, но Аято ничего дурного не подразумевал. Ведь, для любого жителя Инадзумы весьма необычно видеть столь экзотичную внешность. Блондинистые волосы и зелёные глаза — это что-то запредельное для их страны. — Главный управляющий? — приподнимаясь с места, на его лице появляется вновь дежурная улыбка, которой он одаривает глав остальных кланов на собраниях. — Решили прогуляться перед сном? Что же, не знал, что в Вашем юном возрасте есть место для таких старческих диковин.       Аято соврал, если бы сказал, что для него такого рода игра собственным статусом перед подчинёнными не была чем-то забавным. — Не думал, что сам глава клана Камисато решит составить мне компанию, — обычный обмен любезностями, только в глазах управляющего слишком много нужного понимания, которого главе так иногда не хватает.       Они понимают друг друга без лишних слов, отправляясь в привычное для них двоих место. Ничем не примечательная комната, стены которой всегда становятся свидетелями их редкой близости. Стоит сёдзи затворится, как чужие крепкие руки обхватывают его плечи, сжимая в объятиях. Аято больше не в силах сдерживаться, обнимает в ответ крепче. Чужие ноги чуть подгибаются, утягивая их двоих на пол. Облокотившись о стену, Тома позволяет чужой голове расположиться на своей груди, а руке разместиться на спине Аято.       Обычному слуге непозволительно так касаться собственных господ, но Тома в душе Аято давно перестал быть простым подчиненным. Приезжий ребёнок, совершенно ничего не понимающий местных обычаев, как-то схватил его за руку, прикладывая к кровоточащим ранам от отцовских наказаний слизь крио слайма, попутно успокаивая. Аято тогда от испуга выдернул свою руку из чужой хватки, спешно скрываясь за дверьми своих покоев, и заплакал, прижимая ладони ко рту. Доброта чужого человека обожгла его душу.       И как-то так завелось, что кровоточащие раны на руках сменились ранами на сердце Аято, залечить которые уже было, увы, невозможно. — Что-то стряслось, господин Камисато? Что-то расстроило Вас сегодня, я прав? — пальцы, перебирающие пряди волос главы, остановились, стоило Томе поднять голову. В глазах цвета полуночного нефрита застыла многолетняя боль одиночества, которая словно цунами, захлестнула душу Аято. — Сегодня я был в лесу Тиндзю. Там все так же прелестно, как и раньше... — Аято-сан, я не совсем понимаю, что Вы хотите сказать.       Словно не слыша его, он продолжает, чувствуя, как от воспоминаний холодеют пальцы: — Я повстречал маленького лисёнка, и мне показалось, что он потерял своих сородичей. Он лежал совсем один, исхудавший и дрожащий у корней дерева. Я хотел пройти мимо, но что-то не дало мне это сделать. Я не знаю, как это объяснить, но в этих одичалых лисьих глазах я словно увидел собственное отражение, отверженного всеми. И я решил накормить его остатками твоих угощений. Но стоило мне к нему приблизиться, как он тут же удрал. — Вы его напугали. Дикие звери не любят, когда к ним подходит кто-то выше их на десять голов, — улыбка тронула губы Томы и тут же исчезла, когда он не увидел должной реакции со стороны собеседника. — Что же Вас так потрясло, мой господин? — Когда мы с сестрой стали нести обязанности глав клана Камисато, я думал, что всё будет так, как обучал меня отец, но всё оказалось пустой ложью. Он всегда твердил, что жизнь в тени собственного величия — путь к духовному возвышению. Но оказалось, что это самая настоящая печать гнусной печали, ведущей к одиночеству. Быть в кругу людей, но ощущать себя одиноким на шумной улице — разве это то, чем мой отец так гордился — длинные пальцы обрамлённый в кожаные перчатки сжались на одеждах управляющего, а голос дрогнул. — Аято, я очень хочу, чтоб ты услышал то, о чём я хочу тебе сказать, — обращённый на него взор зелёных глаз, успокаивал, даруя долгожданную крупицу будничного спокойствия. Кончики чужих пальцев коснулись его щеки в трепетном жесте, убирая сбившуюся прядь за ухо, заставляя сердце Аято пропустить удар. Лицо Томы приблизилось настолько, что их носы соприкоснулись. — Всякая ноша тяжела, будь то ежегодный сбор урожая, то соблюдение всеобщего порядка. Вопрос только в том, как ты её видишь. Лягушке никогда не понять рвения цапли к Югу, но и цапля никогда не поймёт, почему лягушка рвётся в небо. Тяжело абсолютно каждому, хочешь ты в это верить или нет. Но хочу, чтоб ты знал, что в жизни каждого мученика есть часть отпущения. Иногда мы заложники ситуаций, в которых не имеем право на иной выбор.       Ладонь, до этого поглаживающая спину Аято, переместилась на его лицо. В желании слиться в единое целое, глава клана повторяет жест, касаясь чужого лица обеими ладонями. — И что же, хочешь сказать, что моя судьба - прожить в человеческом отчуждении? — к ужасному удивлению, в глазах становится мутно, и пальцы чужих рук ловят стекающую слезу, которая словно предатель, сбегает с омута печали и безысходности. — Ответь мне Тома, неужели я заслужил божьей немилости? Почему судьба оберегающего кипариса настолько тяжела?       Тома никогда бы не признался, что страшнее всего для него — видеть слёзы вечно собранного и холодного Аято. За ту часть жизни, которую он прожил под одной крышей с господином, именно слёзы — то, с чем управляющий никогда не мог ему помочь. Если Аяке хватало объятий и разговора, чтоб понять суть её душевных недуг, то с господином было совсем иначе. Закрытый, взрослой жестокостью от других, ребёнок привык хранить корень своих проблем глубоко внутри собственного сознания, чтоб никому не позволить узнать о них. Став взрослей, он уже и не понимал суть причин собственной хандры. Они окутывали его сознание в считанные секунды, как цунами, дурманя хуже любого яда.       Тома хочет быть с ним чаще, хочет разделить эту боль на двоих, лишь бы ему стало легче, но разве это поможет? — У меня есть для тебя кое-что, Аято, — но тот даже не дернулся. — Ну, же господин Камисато Аято, взгляни на меня, — заполучив его внимание, управляющий вытащил из домашних одежд небольшой брелок, сделанный из соломы, смутно напоминающий цветок. — Сделали сегодня с Аякой его, специально для тебя. Ремесленница, что помогла нам сказала, что он помогает от душевного недуга. Хоть подарок и был принят, но долгожданной улыбки на лице так и не появилось. Управляющий уже пожалеть успел, что так не вовремя преподнёс столь серьёзный презент господину, что готов был исчезнуть в ту же секунду. Но столь громкую тишину нарушил тихий смех.       Аято рухнул на его грудь смеясь, что не могло не смутить управляющего. Неужели их подарок настолько плох? Ну, раз господину смешно, то, пожалуй, с частью он всё же справился. — Неужели ты носил его в своих штанах весь вечер, собираясь с ним спать? Управляющий Тома, не думал, что Вы настолько пошлы! — Что? — щёки вмиг покраснели от столь грубого предположения! — Господин Аято, как вы могли быть обо мне столь дурного мнения!       Но возникшее возмущение со стороны Томы было прервано трепетным касанием чужих губ к его собственным. Пускай, в этом трепетном жесте не было привычной пошлости, но от него всё так же поджимались пальцы от волнения. В этом поцелуе была вся та душевная боль, которая волновала душу Камисато эти несколько дней. Сжимая плечи своего управляющего, он опрокидывает того на пол, теряя равновесие сам. Но пальцы возлюбленного в волосах сводили с ума. Дыхание стало беспорядочным, а одежды слегка помялись, но во всём этом была своя романтика. Стирая собственную слюну с губ господина, Тома не мог вновь не утонуть в этих дурманящих глазах. — Аято, тебе не нужно находиться в тени собственного величия, лишь бы угодить давно почившему отцу. Я и Аяка любим тебя таким, какой ты есть. Чужое одобрение — последнее, что должно беспокоить твою душу. Ты понимаешь? Лягушка никогда не вспорхнёт в небо, если ей не помогут аисты. А вкусить плоды урожая не получится — не взрастив его. Пока на твоей стороне есть те, кто знают и любят тебя настоящим — ты не будешь одинок. — Но, что, если и эти двое аистов покинут меня? — это вызвало смешок со стороны Томы, что всё так же лежал под ним. — Что же в этом смешного, главный управляющий? — Мы находимся в вечности, Аято. Даже у травы есть своё предназначение. И моё — всегда находиться на твоей стороне, — он вновь касается его лица. — Пока я живу, я всегда буду на твоей стороне. — Что бы не произошло? — Что бы не произошло.       Но сможет ли лягушка получить долгожданное счастье от того, что узнает, что её ждёт в небе? Увы, но этого никто никогда не узнает.