Мешковатая одежда

      Дазай всегда казался нескладным. Его тело утопало в мешковатых одеждах, а костюм, который он постоянно носил в Портовой Мафии совершенно ему не шел. Не подчёркивал настоящей фигуры, прятал то, что, возможно, Дазай и хотел скрыть. Чуя этого не понимал.       Осаму постоянно кривился, горбился, в странных позах сидел на стульях, диванах. Походу, в детстве его не научили, как стоять прямо и гордо. Из-за этого парень казался ниже своего роста, хотя Чуя считал, что ему нужно показывать свой рост, даже если самому Накахаре хотелось уменьшить Дазая, чтобы не слышать в свою сторону издевок.       Волосы Осаму абсолютно всегда (не было ещё ни одного исключения, даже в дождь) торчали во все стороны и ужасно пушились, а порой даже били током. Сам парень пытался найти в этом плюс, говоря «зато они густые», но Чуя точно знал, что волосы Дазая его же и бесят.       И все-таки даже такого Дазая — растрепанного, нескладного, покрытого грязью, кровью и пылью на заданиях, усталого и ленивого, надоедливого, порой противного, с ужасными шутками, скучного, грустного — любого Дазая Чуя находил очаровательным в своем роде. Он даже подумывал, что Осаму ему нравится. Но не сильно. И не то чтобы прям очень нравится, но в меру... Совсем немного... Наверное...       Но когда на задании под прикрытием им пришлось «перевоплотиться» и одеться получше для какой-то пафосной вечеринки, когда Осаму со всем «марафетом» помогал стилист и когда Дазай появился в их комнате ожидания... Честно сказать, Чуя тогда проглотил все прошлые выводы касательно внешности Дазая и окончательно похоронил внутри свое надуманное обычное будущее с женой, детьми и внуками. В его голове сделалось абсолютно пусто, а первая мысль была: «Надо бы купить кольца».       Волосы Осаму были все ещё пушистыми и торчащими во все стороны, но теперь они выглядели более... аккуратно? Чуя назвал бы это милым, но не назовёт. Мешки под глазами исчезли вместе с куском пластыря, который так бесил Накахару, лицо выглядело свежéе, приобрело приятный ровный оттенок и... Чуе отчаянно захотелось зацеловать его щеки или просто укусить. Бинты с шеи и рук не пропали, но, выглядывая из-под одежды, придавали общему образу некое ощущение загадочности и тайны. Белая рубашка с острым воротником, чёрные брюки с высокой посадкой и ремнем и чёрная мелко вязаная жилетка подчеркивали талию парня, его худобу и неожиданную стройность. Чуя с уверенностью сказал бы, что такую эстетичную стройность не у многих найдёшь — то рост не тот, то что-то с чем-то просто не складывается. Но у Осаму все пропорции идеально сходились и Накахара был сражен наповал.       Теперь Чуя вряд ли скажет что-то в сторону внешности Дазая, потому что родившееся в тот день чувство, что до безумия оглушает и будоражит изнутри, все переворачивает и даже покалывает, — подтвердило и укрепило его сомнительную влюбленность. Накахара чертовски сильно влюблен.       В руках Дазай держал бежевого оттенка пальто и выглядел недовольным.       — Даже не буду спрашивать, как выгляжу, уже вижу твоё лицо.       — А что с ним не так?       Осаму немного помолчал.       — Не знаю, с ним просто что-то не так. Сделай попроще, — бросил он и плюхнулся рядом на диван.       — По-моему, тебе очень идёт, — пробормотал Чуя, хотя никогда особо не говорил в чужую сторону комплиментов.       — Боже, заткнись...       Им было по 15, оба были влюблены и боялись любого неосторожного движения в сторону друг друга, если оно выдавало их чувства или имело хотя бы намёк на них.       В будущем, когда им по 24, Чуя оглядывается на себя прошлого, прикрывает лицо рукой и смеется. Осаму слышит из кухни смех парня и заглядывает с вопросом:       — Чего смеешься?       Чуя сидит на барной стойке, поднимает на него глаза и улыбается.       — Вспомнил, как мы вели себя в 15.       — Глупые неловкие дети, всего лишь, — ухмыляется Осаму, подходя к нему и опираясь на стойку руками по обе стороны от парня. Сколько лет прошло, а он все не может насмотреться в синие глаза, на солнце всегда небесно-голубые, не может побороть желание коснуться волос Накахары, обнять его и поцеловать. Хотя теперь-то можно и не сдерживаться. — Зато сейчас...       Чуя протягивает руки и обнимает его за талию, притягивая к себе и немного обхватывая ногами. Трется носом о щеку парня и мягко целует.       — О, да, зато сейчас у нас есть возможность делать так, — хмыкает Дазай, ловя губы Накахары и мягко целуя. Они любят целоваться медленно и так чувственно, как это только возможно, хоть и Вселенную, рожденную их любовью, объяснить словами, поцелуями или поступками почти невозможно. Ведь любить столь сильно — это определенно что-то за гранью земного.       — Осаму... — бормочет Чуя.       — М-м?       Он сильнее прижимается и шепчет почти в самое ухо, отчего парню щекотно:       — Я рад, что мы с тобой были теми глупыми детьми.       — По-моему, мы ими и остались.       — Глупые дети же не признаются в любви, — возражает Накахара, носом вырисовывая узоры на тёплых щеках парня.       Осаму отстраняется, чтобы посмотреть Чуе в глаза.       — Глупые дети признаются в любви всему миру. На то они и глупые. Но сейчас весь мой мир — это ты.       — Хе-хе, я знаю.       Чуя по-лисьи улыбается и парой широких движений оглаживает спину Дазая, отчего тот выгибается и почти мурлычет.       — Люблю тебя, — Накахара ерошит непослушные волосы Осаму и звонко чмокает его в губы, чувствуя, как внутри все трепещет.       Им по 24, и это их обычное утро.