На закате

       — Я и не знала, что закат может быть таким красивым, — Лина провела рукой по шершавому подоконнику, а когда по пальцам ударил холодный ветер, предательски проходящий сквозь забитые окна, отстранилась.       Шагнула назад, остановившись опасно близко к Сидни.       Он ей не ответил, даже не посмотрел на девушку, оставив взор на небе. Грузные тучи, раздумывая, упасть ли на землю, медленно продвигались вперед, почти незаметно. Скрывались за невысокими постройками вдали, пропадая там надолго, растворяясь в синеве и золотом свете солнца, уже не греющего и пустого.       В этот темный вечер только и оставалось, что наблюдать. За длинной свечой, с которой некрасиво и неровно стекал воск, ведь Новак держала подставку неровно, наклонив чуть влево, или за слугами во дворе, выползшими на улицу, подобно тараканам ночью.        — Найди уже, что искала, и пошли, — шикнул Сидни, уводя взгляд на хлам.       В каждом доме был чердак, и всегда его описывали одинаково: ненужные вещи, впитавшие в себя старые воспоминания и эмоции, стопкой сложенные по углам. То, что было минимально важно, подвешивали к потолку, надеясь, что мыши не научатся летать и не сгрызут льняные пакеты. (Пусть открытыми они никогда больше не окажутся, а дыры не будут увидены)       Вот и в огромном доме на холме он имелся: непривычно компактный, продолговатый, с одним-единственным окном. И мало ли какие тайны хранил — копаться не хотелось. Сидни предполагал, что ничего интересней Густава в поместье не существует, обнаружить вторую потустороннюю херню не хотелось. А вот Новак от чего-то нравилось дышать здешней пылью, перебирая стопки с книгами, наверное, не нашедшими себе места в библиотеке, а потом, откладывая бесполезные тома, открывать очередной сундук.       Истэр нетерпеливо стучал носком сапога, будто этот глухой звук ускорял Лину, но девушка не обращала на него никакого внимания. Тук-тук-тук-тук. До определенного времени. А затем нахмурилась, словно обиженное дитя, и посмотрела на юношу:        — Не надоело? Можешь хотя бы сделать вид, что тебе приятно мне помогать? — сразу после этого Лина поджала розоватые губки. — Мог бы просто отдать мне ключ и идти, куда хочешь, — последнее произнесла тише, зная, что Сидни найдет и на это язвительный ответ, а потому изначально ни на что не надеясь. Он ее таким не расстраивал, уж точно нет: все эти замечания, конечно, часть его характера. Но нельзя же так ненавидеть просто за то, что она появилась в этом чертовом доме!        — Проебешь, а по шее я получу, — пояснил тихо. Истэр прекратил стучать и вертеться, подобно активному ребенку, сшибающему все на своем пути, сделал несколько шагов к Новак. — Что ты ищешь вообще?       Парень заглянул в очередной открытый ящик. Увидел дырявые ленты, широкую соломенную шляпу, взгромаздившеюся поверх, правда, ее никак не могла носить Кристина (воплощение изящности), но она продолжала валяться меж бархатных перчаток и фарфоровых статуэток. Так глупо и некрасиво. Впрочем, подмечать подобные детали Сидни не спешил, беря их за данность. Мало ли чего в этом доме происходит.       Лина задрала подбородок, как бы раздумывая, сказать или нет. Все оценивала ситуацию, приглядывалась, а потом, перебросив светлые волосы на спину, произнесла:        — Книжку.        — Я смотрю, ты у нас пиздец какая умная - всю библиотеку уже прочла.       Лина в который раз насупилась, облизнула слипшиеся губы и продолжила поиск. На такое замечание ответить было, да, нечего: читала редко и без претензии на значимость. Романы, романы, бесконечные романы (из желания получить эту любовь хоть где-то. Немыслимо! Неужели она совсем ее недостойна и век обречена остаться той самой: «…Кристину! Любить Лину? Черт, да ты из ума выжил!». Но на деле, правда, делая большой и ненужный отступ… любви Густава девушка уже не ждала. Вот так, одним днем, теплым, но влажным, как отрезало. Словно некий человек приказал разлюбить, и она, с веревочками на запястьях, повторила. Ярко горели рыжие кудри, но обжигаться о них Новак перестала. Начала смотреть на Ву по-обычному, видя в нем спасителя, а не спасение).       Сидни наконец выдохнул, когда из вороха бесполезных вещей Лина вытащила увесистый черный том. Книжка в руках этой милой, совершенно кукольной девушки чудилась слишком уж зловещей и делала девчонку совсем не такой, как обычно: более важной что ли, серьезной. Но Истэр отбросил эти мысли сразу после того, как Лина улыбнулась, засветилась от радости.        — Наконец то, — парень прокрутил на пальце связку ключей, уже подумав о том, чем займется в свободное время. И только эти мысли вобрали в себя очертания, наполнились смыслом, как позади раздался грохот.       Оба уставились на дверь. На блядскую закрытую дверь.       Новак захлопала глазами, как дура, наблюдая за Сидни, пытавшимся открыть ее. Словно сразу все осознав, девушка сделала шаг назад и, нащупав тот самый сундук, села на него.       Попытки Истэра были жалкими, пусть имели право на жизнь. И все-таки, никто из слуг его не услышал, а дверь оказалась слишком основательной, чтобы снести ее с петлей.       Лина, решив не оставаться в стороне, прошла к окну. Людей за ним уже не было, а желтоватое, переходящее в оранжевое, солнце, опускалось все ниже за горизонт.       Смириться с ситуацией было сложно, но им пришлось. В любом случае, однажды, может совсем скоро, их хватятся, попробуют найти.       И вот, парень с девушкой, сидели друг напротив друга, но смотрели куда угодно, только бы не на прочего.       Тишина душила, может, духота делала свое дело: голова начинала болеть, и тошнота подступала к горлу.       Сидни, не выдержав этой ситуации, в придачу, отсутствия сигарет, спросил:        — Че это хоть за книга?       Лина покружила издание, провела пальцем по шершавому корешку, задела позолоченные тесненные буквы. С тревогой в голосе выплюнула:        — Гадания.       Парень вылупился на нее, как всякий пьяница на пустую бутылку: с разочарованием и шоком. Словно Сидни имел на ее счет ожидания. Хотя, если говорить о них, с каждым новым днем в поместье, Истэр замечал, что Лина начала меняться. Сначала перестала шугаться людей, скука ушла с приобретением новых интересов, но вперед выбивалась ее лояльность к Густаву… Та девчонка, что скакала вокруг, подобно цирковой собаке, теперь смотрела на Ву с теплой улыбкой…и все.       Совершенная бессмыслица — у нее на роду написано обожать его! Так казалось, по крайней мере.        — То есть, мы сидим среди грязи, потому что ты решила почитать сказки?       Лина надулась, как шарик:        — Мы сидим здесь из-за плохого замка! — отвернула голову.       В такие моменты люди хлопают дверью или сбегают из дома, осматривают ночной город, думают, думают, думают… но Лина оставалась заперта. И не только на чердаке, а сама в себе, в почерневшем сердце, полном переживаний, да темных жучков, как напоминание о чудовищном прошлом. Ей просто хочется думать, точно она имеет власть хотя бы над своей жизнью. Посмотреть в будущее, увидеть в свече человека, во сне — суженого. Она его нагадала! Сама! И теперь ей не страшно! Никто не продал ее ведения за тридцать монет, не подарил их, как несуразной уличной кошке. Из жалости, потому что беленькая, с большими глазками, но такая худая и облезлая, что в душе колит. Видишь подобных каждый день, но не всякая кошка посмотрит на тебя почти смело, попросит: «Забери меня!».       Лина не ощущает себя в другой жизни. Только в доме на холме девушка нашла семью, место, пристанище, смысл. Она иногда, пока луна горела за окном, вспоминала прошлое, усыпанное пеплом, и вопрошала у себя же: «Интересно, а что с моими сестрами? А отцом? Младшие непременно мертвы, откуда бы он взял денег?», — после этого переворачивалась на спину и старалась забыться. Но поясницу начинало тянуть и Лина, поджимая губы, продолжала про настоящие: «А что же отравление? А что же дальше? Точно гадкость какая-то!», — закрывала глаза рукой, почти насильно, старалась уснуть. Одновременно с тем признавала, что до ужаса боится будущего!        — Разве тебе не интересно? — подала голос, разрушая тоскливую тишину. — Что будет потом?        — Не хочу думать о будущих проблемах, — вытянул ноги Сидни, поудобней садясь. Руки опять, черт возьми, потянулись к пустому карману.       Лина понимающе кивнула. Она не будет решать то, что свалится на Густава. И даже если ей в голову заглянет такая мысль, придется прогнать: Новак хрупкая маленькая куколка и другой быть не может. А Истэр — да. Сильный и чудесный, а на его плечах ответственность.       Она не знала, как продолжить диалог, иногда украдкой высматривала эмоции юноши, следила за тем, как он отстукивает ритм пальцем. Потом бегло кидала взор в сторону, осознавая, что пялится.        — А мне вот страшно.        — Думаешь, тебе одной?        — А тебе разве страшно? — взгляд стал снисходительным, и Истэр подумал о том, чтобы забрать слова назад.       Он закряхтел, словно старик, но объяснился:        — Кто ж знает, что придет Ву в голову? Или полиции?        — Я не про это, — остановила его Лина. — Страшно, потому что от меня ничего не зависит.       Сидни хотел хмыкнуть и произнести нечто: «Нашла, о чем переживать», — но вдруг застыл. Вспомнил тягучее чувство, сковывающее руки, закрывающее рот. Оно горькое, как дым, липкое к внутренностям. И власть его всецела. Давно, до падения стены, Истэр им обладал. Думал, что жизнь его не изменится. Страх неизвестности.       В который раз осмотрел большую книгу в ее руках. Каждый ведь справляется, как может? Алкоголем, сигаретами…верой?       Лина, пусть иногда раздражала, имела на это некоторое право. Помнится, девчонка была дешевой проституткой, боялась всего и всех, зато крутилась у зеркала в пышных платьях. Будто стала принцессой, хотя ничего в ней не поменялось, и ее все также продолжали использовать. Заменять ею жену, картину, статую, манекен…        — Зря ты думаешь, что я тебя ненавижу, — неожиданно для себя, Сидни решил поддержать. Начал плавно, как речь на банкетах, не обладая таковым навыком, и скоро сбился. — Просто меня раздражает то, что до тебя самые простые вещи доходят долго. Или вообще не доходят, — покосился на нее. Вот и все! Даже поддержка закончилась упреком.        — Откуда ты знаешь, что они до тебя дошли верно? Тебе нет и двадцати, — к его удивлению, Новак не выглядела обиженной, а наоборот, вдумчивой.        — По жизни так получилось. — рассеянный от духоты, взгляд скользнул по ее открытым плечам, — «Слишком много разговоров за этот вечер. В голову лезет всякий бред»        — А ты хотел бы быть «не взрослым» дольше? — вопрос нашел сам себя.        — В таком случае, я бы уже подох, — он почти рассмеялся.       Новак после этого ответа прислонила затылок к стене и задумалась о Сидни без взаимного возмущения. Как о незнакомце, будто старалась понять его. Оценивала даже, хотя парень не просил. И увидела в нем светлую надежность.        — Я бы поцеловала тебя, — выдала девушка спокойно, откладывая бесполезный том в сторону, спускаясь на пол за ним.        — Дурость, — посмотрел на нее удивленно, высматривая самодовольную улыбку, но не заметил шутки.        — В закрытой комнате? Кто узнает?       Ей захотелось, захотелось до почти наркотического одурения почувствовать себя нормальной. Не привязаться, не удостоиться чести, не отнять, как обычно делал Густав: а просто, по-человечески, влюбиться. И влюбленностью ее стал мальчишка, имевший в себе больше черного, чем всякий человек с улицы. Но все-таки его губы манили, а запах сигарет стал не таким противным, захотелось им дышать и наконец…       Лина, повернувшись к Истэру, привстала, платье красивыми волнами укрыло его ноги. Она не всматривалась в лицо юноши, не искала в нем ответов. Лина — жила — наконец-то жила и целовала Сидни, а тот по дурости поддавался.