Контркультура

Скверное выдалось лето. Он вернулся, проведя три месяца в изнурительной охоте в болотах и лесах Горс Велена. Погода была сплошь холодная и дождливая, тропы раскисли. Над Кривоуховыми топями плыли ядовитые испарения. Туманники совсем взбесились, нападали на всех и каждого, даже не скрываясь. Он мерз, мок, ругался до хрипоты с деревенскими старостами и тупыми, как на подбор, вояками из темерской армии. Выслеживал, убивал, ночевал в щелястых развалюхах, жрал в трактирах гадость, которой и вурдалак бы побрезговал. На полях былых сражений, заваленных разлагающимися телами, плодилась и жирела новая разновидность альгулей. Эти твари не боялись огня, их почти не брало серебро. Они согласованно охотились, устраивали засады и нападали стаей. У него была грамота с королевской печатью, позволявшая в случае чего требовать помощи от армии — но, говоря по правде, толку от грамоты и помощи было хрен да ни хрена. В лучшем случае солдаты много пили, много жрали и виртуозно матерились. В худшем — сами становились пищей для гулей и туманников. Все приходилось делать самому. Уставший, злобный, грязный и голодный, ведьмак Геральт возвращался в вольный город Новиград. Должно быть, он выглядел столь отвратительно и вонял тухлятиной настолько крепко, что вечно подозрительные стражники на воротах пропустили его без единого слова. Горожане на улицах шарахались в стороны. Плотва тяжко топала по мостовой, шатаясь и припадая на левую заднюю. На очередном перекрестке Геральт придержал лошадь. Путь налево приведет его в кабаре «Хамелеон». Дармовая еда и выпивка, но в забегаловке маэстро Лютика дым коромыслом стоит денно и нощно. Охочие до жутких сплетен посетители вкупе с друзьями и приятелями завалят его дурацкими расспросами. В какой-то миг он непременно огрызнется, а Лютик потом закатит скандал. Мол, ты совершенно не умеешь находить общий язык с людьми и создаешь моему заведению дурную репутацию. Выспаться толком тоже не удастся — в пристанище творческих личностей непрерывно поют, дерутся и трахаются. Иногда предаваясь всем этим занятиям одновременно. Значит, направо. К приличным, тихим, солидным термам на улице Серебряников. Где его хорошо знают, позаботятся о замученной лошади и ни о чем не спросят. Ночь в заслуженной тишине и покое. И помыться, целиком, с мылом и мочалкой, ухх… Правда, комфорт влетит в копеечку. При всем терпимом отношении некоронованного правителя вольного города к ведьмаку, превращать свое любимое заведение в бесплатную ночлежку Сиги Ройвен не собирается. Да и хер с ним. Пусть Сиги подавится ведьмачьими талерами. Зато купель с горячей водой, много вкусной жратвы и кровать с чистыми простынями. Может, даже милая девица. Нет, девица все-таки завтра. Геральт уже различал вдалеке внушительное здание бань — охристый кирпич, серые пузатые колонны, призывно мерцающие фонари у входа. Охромевшая Плотва встрепенулась и пошла резвее, но тут им преградили дорогу. Из перекрестков слева и справа повалила толпа, несущая факелы, раскрашенные хоругви и пучки свежих веток, обвитых белыми лентами. Проехать ее насквозь не было никакой возможности, одно хорошо — двигалась толпа хоть и медленно, но в ту же сторону, куда нужно было Геральту. Присмотревшись, ведьмак устало удивился: почти сплошь эльфы из новиградской общины, некоторые лица вроде как даже смутно знакомы. Эльфийский митинг в Новиграде? Нехорошо. Ох и разгонят же их сейчас. Вон и патрули городской стражи замаячили в отдалении… Первые шеренги шествия поравнялись с линией патрульных, и тут ведьмаку довелось удивиться еще раз. Мордобоя не случилось. Дубинки не заработали, камни не полетели. Вожаки шествия перемолвились с блюстителями, и гвардейцы неохотно расступились. Эльфийская колонна беспрепятственно потекла к центру города. Зазвучали речевки на Старшей Речи (ведьмак разобрал что-то про природу и уважение), но и это не вызвало возмущения у стражей порядка. Мало того, кое-кто из патрульных, глядя вслед митингующим, кивал с явственным одобрением. Воистину, последние времена настают, меланхолично подумал ведьмак. Высокие массивные двери бань стояли приоткрытыми. Двое на полукруглом крыльце провожали взглядами удаляющуюся россыпь факелов. Обоих Геральт опознал без труда — милсдарь Сигизмунд Ройвен собственной кашалотообразной персоной и Николас, его доверенный счетовод. Спешиваясь, ведьмак невольно закряхтел. Ломило натруженную спину, злорадно напомнило о себе раздробленное колено. Сиги обернулся. Брезгливо сморщил поросячий пятак носа и прикрыл щекастую физиономию надушенным платочком. — Чтой-то, никак мертвяк верхом на дохлой кобыле?.. Ох, Геральт, прости, не признал. А ступай-ка, пожалуй, ко входу для прислуги. Да в общий зал не суйся, пока себя в порядок не приведешь. Несет от тебя, как от разложившегося утопца. В какое гнилое болото тебя вурдалаки макали? — И тебе не хворать, Сиги, — буркнул ведьмак. — Что за ночной анал-карнавал? Сиги утробно заржал, заколыхался обширным брюхом, обтянутым золотым назаирским шелком с вышитыми цветочными узорами. Похрюкивая, отмахнулся лопатообразной ладонью и вперевалочку скрылся за дверью. Вместо него ответил счетовод: — Это, милсдарь ведьмак, социально активная часть эльфийской диаспоры Новиграда выражает свой решительный протест против неуважительного отношения определенного круга горожан к зеленым насаждениям. — В смысле? — не понял Геральт. — Против вырубки Брокилона, что ли? Мэтр Николас удрученно вздохнул. — Эльфы выступают против публичного совокупления с деревьями. — Чего-чего?! — оторопел ведьмак. — Эту историю крайне затруднительно уложить в два слова. Уверен, кто-нибудь из ваших знакомцев вскоре непременно введет вас в курс дела. А пока сдайте лошадь прислуге да извольте следовать за мной. Проведу вас в малую купальню. ************************************************************** В банях, к досаде Геральта, тоже повадились распевать. Большая общая купальня в первом этаже аж гудела от дружного, не больно-то слаженного хора подвыпивших мужских голосов: Убитая кикимора валялася под елью, Никто не замечал ее — лежит, и хер бы с ней, Но как-то мимо ели прошли скоя’таэли, С добычей возвращаясь из дальних ебеней! Кто-то вступил пронзительным, визгливым дискантом, от которого аж звенело в ушах. Не иначе, Киприан Ублюдок-младший, а точнее, удачно влезший в чужую шкуру Дуду. Допплер развлекался от всей загадочной доппельгангерской души: Последним шел Иорвет, Иорвет одноглазый, Стрелой был ранен в задницу и жалобно скулил, Случайно иль нарочно, того не знаю точно, На дохлую кикимору Иорвет наступил! Иорвет, доведись ему услышать эту развеселую балладу, снял бы кожу сперва с автора, а затем с исполнителя, подумал ведьмак. Или посмеялся бы. Хрен его разберет, что у эльфа на уме. Где его теперь носит? Жив или отправился к забытым эльфийским богам? В низкую дверь купальни постучали. Геральт подтянулся повыше в бочке с восхитительно горячей водой, но не откликнулся. Грузно топтавшийся в коридоре человек раздраженно окликнул: — Геральт? Дрочишь, что ль? Чего молчишь? — Сплю, — буркнул ведьмак. — Не спи, утонешь, — Сиги Ройвен ввалился в дверь, заполнив предбанник своей фантастической тушей. — Давненько мы твоей гнусной рожи не видали. Аж затревожились, вдруг тебя утопец какой загрыз. Ну то есть, кто затревожился, а кто и понадеялся, да ладно, не о том речь. Есть разговорец. Кратенький, минут на пять, и подмывайся себе дальше. — Время пошло, — хмыкнул Геральт. Сиги призаднился на жалобно крякнувшую скамью, с хрустом почесал грудь и перешел к сути дела: — Тут у нас, как бы сказать, творится неведомая бня. Николас тебе насчет эльфячьего хоровода разъяснил? — Не так, чтобы очень, — осторожно ответил ведьмак. — Какое-то публичное совокупление с деревьями… Ройвен зареготал, скамья застонала. — Дружище, ты безнадежно отстал от жизни в своих мертвецких пустошах. Счастливчик, мать ети… В Новиграде веселье полным ходом. Что ни день — то перформанс, то, понимаешь, инсталляция… Вот ты разницу между первым и вторым понимаешь? Мне тут один разъяснил. Если я, значит, соседу под дверь насру, а потом постучу — это будет инсталляция. А если, значит, сначала постучу, а потом сяду срать — в натуре, выйдет перформанс. Геральт опять ничего не понял, но разумно промолчал. Если перебивать Сиги Ройвена вопросами, тот до утра не уберется. На босса новиградских бандитов накатило желание присесть на свежие уши и поделиться горестями. — Так вот, касательно перформансов, деревьев и эльфов. Перформансом творческая пиздобратия именует акт свободного волеизъявления творца, выраженный в действиях, публично свершенных в определенное время и определенном месте, — интонации Сиги, смачно выговаривающего новое словечко, звучали странновато. Будто бы это слово одновременно жгло ему язык, внушало отвращение и вместе с тем казалось невероятно притягательным. — Лето нынче выдалось хреновое, Геральт. Может, ветер с севера, может, массовый недоеб. Может, наступившему миру во всем мире столь причудливо радуются. В головах у людишек развелась плесень. И теперь они на глазах невинных девиц и малых детишек сношают деревья. Геральт знал, что мать-природа обделила его воображением, и давно смирился с этим. Однако сейчас перед его внутренним взором, как живые, возникли шагающие дубочуды из Каэр Дыфни. И такие маленькие по сравнению с огромными деревьями людские фигурки, пытающиеся… дерево… или дерево их… Во имя Изначального Огня, как? И — зачем?! К счастью, на столе оставалась початая бутылка сливовицы. Геральт, расплескивая воду, потянулся, схватил, торопливо булькнул прямо из горлышка и спросил: — Но как? И зачем? — Что — зачем? — Зачем ебать дерево? Ему же пофиг. И как его ебсти — в дупло? Так ведь это ж не в человеческих силах. Опять же, мало ли чего в дуплах водится… — Во-от, — наставительно воздел толстый палец Сиги. — Приятно видеть понимающего человека. Одному такому деятелю жуть как повезло — в дупле осы свили гнездо. Теперь хер у парня синий, а толщиной и длиной, ну, чтоб не соврать, с вон то полено. Лекари в шоке, семья рыдает, парень счастлив до усрачки — получил широчайшую известность, на улицах здороваются, в кабаках бесплатно наливают. Опять же польза: можно в цирке уродов выступать, елдой орехи колоть на потеху публике. А вот господа эльфы крайне недовольны. Им Новиград и так кажется помойкой на обломках ихнего древнего капища, а копуляция людишек с деревьями рушит последние остатки вселенской гармонии. Что самое забавное, Геральт, ни городской совет, ни иерарх Вечного Огня не нашлись, что возразить. Если запретить эльфам проводить митинги в защиту насилуемых деревьев… — Выйдет так, словно вы обеими руками поддерживаете древоебов, — хмыкнул Геральт. — Дендрофилов, то есть. — Схватываешь на лету. Теперь эльфы безнаказанно возмущаются и толпами шастают со своими хоругвями по улицам, стража помалкивает, а кое-кто из людей даже присоединяется к эльфам. Потому как ну невозможно же! Приходишь в сады Итлины, с мазелькой там прошвырнуться или душевно потолковать с нужным человечком. Вокруг красота и благорастворение воздухов. Солнце сияет, птички поют. Заходишь за поворот, а там внезапно перформанс — древо симпатичное сыскали и долбят, аки дятлы. И это еще что. Они ж не только по дуплам. Они еще знаешь чего? — Пока не знаю. — Дак послушай, — Сиги аж подался вперед. Скамья под ним опасно заскрипела. — Эйвара Хаттори знаешь? — Конечно. Хозяин трактира «Мечи и вареники». — Только между нами — Хаттори отличный мужик, пускай и остроухая эльфья морда. По зиме приходил за ссудой, мол, затеял расширить и улучшить дело. Типа, кухня народов мира, симпатичные подавальщицы, приятная музычка для аппетиту, все дела. Я дал, чего ж не дать взаймы хорошему человеку. Отремонтировались, открылись, лепота. Народ повалил, доходы растут… и тут объявились эти. Перформансеры гребаные. Хаттори с приятелями замутил вечер высокой культуры. Из кожи вон лез, чтоб все удалось, как положено. В почетные гости зазвали парочку Перворожденных из окружения Францески Финдабайр. Эльфийская Старшая кровь, элита, чтоб их. Ну и… Сам я не видал, мне потом рассказали. Новиградские деятели современной культуры, затесались там такие среди приглашенных, протащили на банкет кадушку икры из баклочона. — Хм? — Ну, овощ такой. Этолийский или назаирский, вроде огурца, только фиолетовый. Пакость в том, что баклочонова икра штука вкусная, но выглядит, не к столу помянуто, один к одному как холерный понос. Дак вот. Прием у Хаттори. Ароматические свечи в серебряных шандалах, золотые, мать его, тарелки. Фарфор, хрусталь, древняя культура, лютни с арфами, кружева эльфийские, все вот это. И вот в разгар ужина при Aen Seidhe люди начинают, прости ты меня, Геральт, на грубом слове, столовыми ложками это жидкое говно жрать. Из посудины в виде ночного горшка. Да еще, значит, причмокивают и нахваливают. И мало того — салфетку бумажную сомнут и на горку этой срани сверху кинут, чтоб натуральней смотрелось. Геральт представил, судорожно сглотнул, сказал нехорошее слово и снова цапнул бутылку: — И что было дальше? — А как думаешь? Идалир аэп Коиннехар блевал дальше чем видел. У подружки евойной случилась истерика. Хаттори впал в черную меланхолию и мертвецки запил. Трактир закрыт, прибыль накрылась дырявым тазиком. Молодцы, отлично сработано. Придушить бы дерьмоедов, но им хватило мозгов дать деру и затаиться в Гнилой Роще. И это я еще не поведал тебе про мудилу, сотворившего дивную инсталляцию на мосту святого Рыгора. — Напомни, инсталляция — это?.. — …пространственная композиция из совокупности разнородных элементов. Включенные в нее вещи, замыслом творца освобожденные от банальной практической функции, обретают идею проявления божественной сущности и модификацию смысловой первопричинности, — единым духом отбарабанил Сиги и зазвенел бутылками в поисках еще не опустошенной. — Бесы тебя побери, ты что, все вылакал? — Да. И я зверски хочу развидеть всю эту историю, но пока не получается. Так что там с мостом святого Мудилы? — Этот хрен явился туда спозаранку. Достал гвозди с молотком и приколотил яйца к доскам, — донельзя удрученный людской глупостью Сиги испустил тяжкий вздох. — Ну да, взял и приколотил, курва, яйца к доскам. Собственными руками, прямо посередь мостовой. Орал при этом, что совершает акт протеста против загнившей традиционной культуры. Что ж, протест удался на славу. Три торговки упали в обморок, у беременной жены аптекаря Недорубка случился родимчик, булочник пивом подавился и отдал богу душу. Геральт, ваша ведьмачья братия вроде в этом доподлинно разбирается — впрямь грядет конец света? Пророчества сбываются, Дикая Охота ломится в дверь, Итлина была совершенно права, мор, глад, чума, не смей жрать желтый снег? Или творится обычнейшая людская ебанина? А, Геральт? — Откуда мне знать? — пожал плечами ведьмак. — Я как-то больше по чудовищам, чем по древним пророчествам и приколоченным яйцам. Он хоть выжил, этот придурок? — Да что с ним сделается. Другое дело, что, когда возчики гвоздодером отковыривали, так они, гм… В общем, ладно, будет с тебя, — смилостивился Сиги. — Пока не доказано обратного, сочтем это ебаниной. Поверь, я нюхом чую, откуда ползет эта дрянь. Из Оксенфурта, либо из Монамур, богемного рассадника всяческой гнили. Но зачинщиков найти не могу. Поэтому, Геральт, я тебя душевно прошу — разберись и пресеки. Ты сейчас спросишь, почему тебя. Да потому что господа дармоеды и развратники, наша малоуважаемая богема, почему-то считают тебя своим в доску. Тебе расскажут. Мне нет. — Экзотика, — буркнул Геральт. — Я их забавляю. А еще они знают, я умею хранить чужие секреты. — Храни сколько влезет, — разрешил Сиги Ройвен. — Но, душевно тебя прошу, постарайся разузнать, во-первых, откуда пошла сия инфекция, а во-вторых, как узнаешь, растолкуй засранцам: дальнейшая веселуха рискует завершиться моим сугубым неудовольствием. Так им и скажи: мол, Сиги Ройвен недоволен, а Сиги — не иерарх, он гораздо хуже. Может, это прошло мимо их рассеянного внимания, но у нас под воротами топчутся нильфы. В порту торчит галера трехнутого величества Радовида, рыцари Пламени гоняются за колдунами, банды затевают резню за передел города. Мне некогда возиться с безумными выходками творческой, мать ее разэдак, интеллигенции. Ты ж все равно завтра первым делом потащишься в «Хамелеон»? Во, самое гноилище. Приглядись там, кто, что и почему. Я в долгу не останусь, ты знаешь. — Ладно, — без особого энтузиазма согласился Геральт. — Я посмотрю, что можно сделать. Но ничего не обещаю. И я на тебя не работаю. — Да, ты просто заявился невесть откуда, воняя дерьмом. Мои кастелянши стирают твои портки, мой конюх обихаживает твою кобылу, ты паришь кости в моей купальне и пойдешь потом дрыхнуть в номере для благородных, — хмыкнул Сиги Ройвен. — Ладно, ладно, встаю и сваливаю. Не надо так злобно сверкать на меня глазищами. Спи спокойно, но не теряй бдительности. Тебе с утра девчонку прислать? Есть новенькая. С лица вылитая твоя чародейка, но при этом вежливая и хер в сосульку не превратит. — Сиги, ты ведь человек занятой и деловой? Шел бы ты по делам, — очень вежливо предложил Геральт. — В моем заведении меня же посылают, — шумно возмутился Сиги, вставая. — И кто, спрашивается? Ходячая мутация, которая до сих пор коптит небо лишь благодаря неустанной заботе друзей! Кстати, за баню и ночлег можешь не платить. Сиги Ройвен знает, что такое благодарность, и надеется, что один там ведьмак за давностью прожитых лет об этом тоже не позабыл. *************************************************** Навязчивый мотивчик звучал по всему Новиграду. Прилипчивую песенку распевали нищие и разносчики, мастеровые и кухарки: Зарубленное чудище все дружно пожалели, Мол, тварь была полезная, жрала себе людей — Выходит, прямо рядом с эльфийской цитаделью Скрывается какой-то неведомый злодей! Плотва отдохнула за ночь, ее накормили, почистили, она перестала хромать и вполне бодро рассекала уличную толпу. На углу площади Иерарха и улицы Башмачников кто-то проповедовал, взобравшись на бочку, истерично призывая к поголовному истреблению чародейского племени. Воняло прокисшим пивом, гнилой капустой и множеством немытых человеческих тел. Ветерок с реки принес неповторимый аромат кожевенных ям, на мгновение с легкостью заглушивший все прочие миазмы. Подле краснолюдской кузницы оглушительно трезвонили молотами, отбивая железную болванку. Уличные разносчики орали наперебой, расхваливая залежалый товар. Рассказывайте точно, сказал им Вернон Роше, И шапероном лысину блестящую прикрыл. Вблизи какой деревни и на какой дороге На дохлую кикимору Иорвет наступил? Солнечный луч раздробился в витражных стеклах богатого купеческого дома. Оборванные пацанята и лишайные дворняги шныряли под самой мордой лошади. С публичной шибеницы свисали казненные — два свеженьких и три основательно поклеванных воронами. Все как всегда, обычный городской день. Ведьмак испытывал к Новиграду двойственные чувства. Вне города он скучал по здешней кутерьме и многоцветью. Однако на следующий же день по возвращению его начинало подташнивать от разительного контраста нищеты и прущего через край богатства. От грязи, шума, суеты, толкотни и того факта, что друзья непременно стремились втянуть его в очередную бестолковую и бессмысленную авантюру. А он всякий раз уступал и поддавался. Друзья ведь. Сорок с лишним тысяч человек яростно толкались локтями на небольшом островке в дельте Понтара, отравляя своим зловонием все вокруг. На памяти Геральта еще недавно сосновые леса подступали к самым городским стенам, и где они теперь? Вырублены подчистую. На их месте выросли слобода красильщиков, две лесопилки и деревенька низушков. Прежде через реку был переброшен только один деревянный мост. Теперь их три и все каменные, на здоровенных опорах-быках. Рыба дохнет, в загнивающих заводях мечут икру жагницы, на свалках нечистот хозяйничают риггеры. На паромах вдоль бортов установлены многозарядные крепостные баллисты — при удачном выстреле прошивают матерую жагницу насквозь, да и пираты, случись таковые, остерегутся. Дешево, сердито, ведьмак не нужен. Новые времена. Геральт выбрался из седла, толкнул пестро раскрашенную дверь и переступил порог маленького мирка творческих личностей Новиграда. Здесь тоже хватало безумия, но оно казалось не таким опасным, как безумие королей и чародеев. Ну или ведьмаку просто хотелось так думать. Его заметили. Выпивающее, закусывающее и треплющее языками общество притихло. Кто-то рявкнул: — Я говорил, припрется, куда денется! Ну-ка, дамы и господа, как давеча репетировали — и-и раз! Бойцы три дня искали, бойцы три дня скакали, Не жрали, не ебались, забыв покой и сон, Седого незнакомца в чащобе отыскали, Сурово оглядели его со всех сторон! — — радостно заблажили гости, отбивая такт кружками. С шипящим звоном сошлись медные тарелки, хихикающие посетители разом заткнулись. В наступившей тишине нежный девичий голосок вывел трепетно и восхищенно: А он в доспехе черном и взгляд какой-то странный, И из лосиной кожи потертые штаны — А за спиной у пана ведьмацкая катана И медальон на шее в виде волчьей головы! Необязательно смотреть в зеркало, чтобы понять, кому посвящены вирши и кем сии вирши сложены. Лютик разродился новой балладой, и теперь она звучит в Новиграде из каждого сортира. Может, поэтому наученный горьким опытом бард и смылся за пределы ведьмачьей досягаемости? Впрочем, возможно, поэт действовал из добрых побуждений, а смылся исключительно из скромности. Предыдущее его творение, посвященное ведьмаку, стало сверхпопулярным. Каждый первый наниматель, отдавая Геральту засаленный мешочек с гонораром, считал теперь непременным фальшиво напеть «Ведьмаку-у заплати-ите чеканной монетой…» — и залихватски подмигнуть. Гребаные юмористы. Нет, все же правильно сделал Лютик, что съебался подальше. Ничего, вот передохну малость и наведаюсь в Третогор, мстительно подумал Геральт. Всего-то полста верст, два дня дороги. Сыщу засранца. Нет, бить не стану. Привяжу к стулу да найму кого-нибудь лишенного слуха и голоса, чтоб пару суток подряд исполнял шедевр про чеканную монету. Глядишь, проймет. Ведьмак пробился к широкой и массивной, как полевой редут, дубовой стойке. Бармен-краснолюд с ухмылкой отсалютовал ему графином. Тряхнув белым пером цапли на беретике, рядом возникла Присцилла: — С благополучным возвращением, ведьмак. Маэстрина относилась к тем немногим людям, которых Геральт был искренне рад видеть. А вот сладковатый приторный запах, витавший над стойкой, показался ведьмаку подозрительным. Он принюхался, широко раздувая ноздри: — Цираночка, твои посетители совсем страх потеряли? Открыто догоняетесь фисштехом? — За кого ты нас принимаешь? — оскорбилась Присцилла. — Фисштех — вчерашний день. Мы шагаем в ногу с современностью. Самый модный напиток нынче — декокт на основе ривского хереса, стаута и содденской медовухи с добавлением толченой спорыньи и красного перца. Зовется «мозгокрут». Шон, сооруди ему на пробу. Краснолюд принялся споро плескать из разных бутылок в здоровенный вытянутый бокал. Перемешал содержимое стеклянной палочкой, щедро сыпанул поверх морозно искрящейся пыльцы и выставил заказ перед ведьмаком. Геральт посмотрел на просвет, понюхал, с опаской пригубил. Вкус, конечно, специфический. Но в конце концов, подумал он, ведьмаку ли бояться эликсиров? — Ты сама чего не на гастролях, Циранка? — Видала я тот Третогор вдоль и поперек, — отмахнулась певица. — Мы бросили монетку, кому ехать, кому приглядывать за лавочкой. Лютик уехал, я осталась. Ты хотел с ним повидаться? Они рассчитывали вернуться к праздникам Велена. Как твои дела? — Как всегда. Жив, и на том спасибо. — А кровавых подробностей? — потребовала маэстрина. — Как насчет гирлянды из кишок убиенных чудищ по кустам? Стенающих призраков в заброшенном особняке? А правду говорят, ты истребил стаю баргестов одним мрачным взглядом? — Истинную правду. Только не истребил, а разогнал. И не стаю, а пару. И не мрачным взглядом, а крепким словом. И не баргестов, а педерастов в одном кабаке под Черным Логом. Им, понимаешь, понравилось, как облегают мою задницу потертые штаны из лосиной кожи. — Хм, а мне тоже нравится, — солнечно улыбнулась Присцилла. — Но ты ведь не станешь смотреть на меня мрачным взглядом, м-м? Геральт не стал. Певичка подмигнула ему, подхватила лютню и вернулась на сцену, развлекать публику. Ведьмак как раз набрался решимости отхлебнуть еще глоток «мозгокрута», как с двух сторон нарисовались новые желающие поболтать. Разом придвинули табуреты и отсекли возможность к бегству. — Наше вам почтение, — сказал тенор справа. — Доброго тебе денечка, — дружелюбно прогудели слева. Слева торчал коренастый краснолюд совершенно дикого вида. Виски выбриты наголо, золотое кольцо в ухе, короткий жесткий гребень поперек башки и заплетенная в косицы борода выкрашены оранжевым. Вместо привычного стеганого гамбезона на вате краснолюд напялил короткий куртец черной кожи, обильно обшитый бахромой, колечками, посеребренными черепушками и мулетками. В жутком краснолюде Геральт исключительно по голосу признал давнего дружбана Золтана Хивая. Его спутник, сидящий справа, был долговязый молодой полуэльф с густо подведенными сурьмой глазами. Левая половина головы у него была выбрита до синевы, а длинные темные волосы на правой тщательно расчесаны и блестели от укладочного воска. Он носил такую же куртку, что и краснолюд, только еще короче и темно-синюю. Отягощенные широким и тяжелым поясом штаны сползли по узким бедрам аж до самого крестца. — Э, кхм… — Что, пробирает? — радостно загоготал краснолюд. — Эмиль, гляди, ведьмак в ахуе, редкое зрелище! Да, Геральт, это я, Золтан Хивай, а это мой вызов обществу потребления! Как хочу, так и хожу, и чё, кто-то возразит? Геральт залпом осушил стакан. Воспринимать нового, усовершенствованного Золтана было легче в подпитии. — Понимаете, у нас образовалась небольшая проблемка, — вкрадчиво начал наполовину бритый парень, названный Эмилем. — Мы готовы заплатить за ее решение, — подхватил Золтан. — Ведь она как раз по вашей части. — Н-ну? — в голове у Геральта слегка зазвенело, а кабацкие шумы стали глуше — как из бочки. — Дружище, можешь раздобыть нам жагницу? — глядя честными до стеклянности глазами, проникновенно спросил Золтан. — Или лучше кикимору. — Нам бы живую, — жалостливо добавил Эмиль. — Можно даже не очень крупную. Размерчиком, ну скажем, с козу. — Лучше двух, чтоб наверняка. Вдруг одна сбежит или сдохнет прежде времени. — И правда, двух. С двумя на время можно. Кто, значитца, мощнее качает. — Логично. «Эл» — Логика. От «мозгокрута» ощущение вышло странное даже для привычного к ядам ведьмачьего метаболизма. Вроде как восприятие реальности взлетело на полметра выше макушки. Геральт облокотился на стойку и глянул в мутное, с разводами, стеклянное зеркало промеж полок с бутылками — не прорезался ли на лбу третий глаз. С отражением все было в порядке. Рядом с зеркальцем стоял насест для охотничьей птицы. На жердочке торчало пыльное чучело большущей совы. — Ты сильно изменился за лето, Золтан, — сказал ведьмак. — Бросали б вы, ребята, жрать херес со спорыньей. Живую кикимору им подавай… — Лучше двух. — Мне надо еще выпить. — Бармен! Шон! — на два голоса заблажили Золтан и Эмиль. — Милсдарю ведьмаку выжрать охота! Невозмутимый Шон расставил в ряд три стакана с «мозгокрутом». На свету жидкость отливала то малиновым, то голубым, а то золотисто-зеленым. — Декокт «Утро над Новиградом», — пробормотал ведьмак. И немедленно выпил. — О! — восхитился полубритый полуэльф. — «Эр» — Романтика! За романтику! — За романтику, ебать её конем! — поддержал тост краснолюд. — Ты пойми, Геральт, — с нажимом заговорил Эмиль, дирижируя пустым стаканом. — Здесь тебе не хуй собачий. То есть собачьих хуев вокруг полно, взять хотя бы короля Радовида. Но я сейчас про Новиград, а Новиград, это звучит гордо. Крупнейший город к северу от Махакама. Сорок две тысячи жителей. Шесть банков, пятьдесят четыре кабака, шестнадцать борделей, два кладбища. Лучшая в Дельте Понтара городская тюрьма. Каждое воскресенье публичные казни. Шибеница с механическим люком на десять висячих мест, веревку душистым мылом натирают. Светоч культуры, колыбель цивилизации…  — За цивилизацию! — провозгласил Золтан. — Э, кто там, налейте! — …Погоди. Частишь. Так вот, ведьмак. Культура — это жизнь, постоянное развитие, изменение, поиск новых форм. Застой культуре противопоказан, как… э… Золтан, забыл, как что? — Как девке недоёб. — Во. Мы погрязли в формальностях, приличиях, неписаных законах общественной морали и нравственности. Утратили свободу самовыражения! Те, кто рассуждают о свободе в рамках закона и приличий, даже не представляют, какую чушь они несут. Свобода в рамках? Свобода в стенах тюремной камеры! Мол, делай что хочешь, но за дверь не выходи! Свобода ли это?! Нет! Отчаянные метания из угла в угол, унылые перепевы давно известных мотивов. Мы должны искать новые способы самовыражения. Бунтовать! Освободиться от условностей! Противопоставить обветшавшей традиционной культуре нашу, новую, истинно свободную контркультуру! Отряхнуть со своих ног застаревший вековой прах, потому что… — Потому что это весело, задорно, молодежно! — с энтузиазмом подхватил краснолюд. — Ну теперь-то уже пора выпить? Жабу вашу мать, время за полдень, а я трезвый, как юная послушница Мелитэле! Геральт внимательно и строго посмотрел на давнего знакомца. То есть он надеялся, что вышло внимательно, строго и внушительно — сверху вниз, с каменным мрачным лицом. Хотя какая-то, довольно небольшая, часть сознания, до которой пока не добрался «мозгокрут», подсказывала, что лицо не строгое, а просто тупое, да и взгляд искоса, низко голову наклоня. Как петух на зерно. А ведь раньше мог пару пинт «белой чайки» без последствий, огорченно подумал он. Мда. Старею. — Золтан. Я вот слушаю и чую что-то ужасно знакомое. Что-то очччень… курва мать… знакомое. Это же Эмиль не сам придумал, да? А скажешь, кто? — Что придумал? — мигом ушел в несознанку краснолюд. — Ну вот это все, — Геральт нахмурился, припоминая вчерашнюю беседу в термах. Шон сунул всем троим по стакану. Ведьмак машинально взял и машинально выпил. — Ну это… как его… Перформансии. В дупло присунуть, яйца к мосту прибить… Золтан и Эмиль стукнулись кулаками и заржали, как два жеребца. — Я верил, ты оценишь! — радостно заявил краснолюд. — Теперь понял, отчего нам позарез нужна кикимора? — Опять кикимора, — пробормотал ведьмак. — Убитая кикимора валялася под елью. Помешались вы на кикиморах, что ли? Я про все вообще. Про вашу… контркультуру. Между прочим, Сиги Ройвен… — Сиги Ройвен — гнусный предатель! — вскипел Эмиль. Судя по манере изъясняться, он был из оксенфуртских жаков. Может, даже преподавателем, но чокнутым, как белка в бочке с фисштехом. — Он должен был поддержать нас, ведь он — само воплощение маргинальности криминального мира! По природе своей противостоящего косным традициям! Но нет, ему вздумалось корчить из себя стража закона. Определять рамки дозволенного! Подавлять свободное волеизъявление творцов в угоду своим ограниченным представлениям о прекрасном! Знаешь, какую картину он держит в свинарнике на Серебряниках? — Прям-таки образец, как там, вопиющей мещанской пошлости, — учено выразился Золтан. — «Портрет куртизанки в голубом». Доводилось видеть? Геральт вспомнил обстановку полутемного кабинета Сиги и старинную картину в мерцающей золотой рамке меж книжных шкафов. — Вроде она довольно милая, — нерешительно высказался он. — Сиськи, опять же. — Не время для сисек, — сурово отрезал Эмиль. — Сиськи — это вчерашний день. Особенно нарисованные. Двести талеров, ведьмак. Двести полноценных талеров за привычную тебе работу. Берешься? — Какую работу? — Да кикимора же! Достанешь живую… — Двух! — …можно одну, но непременно живую — получишь двести славных золотых кругляшков с благородным профилем короля нашего Визимира, ныне покойного. Ну? — На кой вам живая кикимора? Зверинец, что ли, открываете? — Ты этого знать не хочешь, — заржал краснолюд. — Ты пока недостаточно, того, контркультурен. Давай, Геральт, соглашайся! Дельце плевое, особливо для такого умельца, как ты. Мы даже выследили, где у засранок логовище. В бочагах на Пьяном ручье. Мы бы и сами попытались. Я как думал: поставить клетку, в клетку пихнуть козу не то овцу. Когда тварина за добычей в клетку залезет — дерг за веревку, дверца-то и закроется. Не сложнее чем голубя ящиком споймать. Только уж больно они, курвы, чуткие. Чуть пернешь или рыгнешь, всей дурной стаей ломятся на звук и приходится драпать. — Катитесь нахрен с вашими талерами, — медленно проговорил Геральт. Та часть сознания, до которой еще не добрался «мозгокрут», утверждала, что такой ответ самый правильный. — Что не так? Ага, понимаю. Денег мало. Ладно, бес с тобой: триста! Три сотни талеров, друг. Большие деньги! Купишь своей крале платочек шелковый, али еще чего. В кабак хороший ее сводишь… — В «Мечи и вареники», к примеру, — прозрачным голосом сказал бармен Шон, выставляя на стойку очередные три стакана. Эмиль захрюкал, давя смех, скис и чуть не свалился со стула. Ведьмак выпил. «Мозгокрут» пошел хорошо, и благоразумная часть сознания, икнув, отрубилась. — Нну… хорошо. Но! Что бы вы не собрались вытворять с кикиморой, я должен присутствовать. Во избежание. Вдруг она сбежит. Или вы ее выпустите. Во время храмовой службы. Разрисовав в полосочку. С веником в жопе. Под лозунгом «Вот птица, которая принесет нам счастье». — «Эс» — Стиль! — восхитился полуэльф. — Прах меня побери, у него есть стиль! Золтан, тебе не кажется, что твой друг вполне созрел для культурной революции? — И еще. Я уверен, Золтан, ты знаешь уродов, что сорвали вечер у Хаттори. Пусть придут и извинятся. Да так, чтобы он захотел снова открыть трактир. — Эти закосневшие в каменном дерьме многовековой традиционности эльфы… — возмутился Эмиль, мотая напомаженной челкой. — Ты сам наполовину эльф. — Да. И очень часто мне за это бывает стыдно. — А я говорю, пусть извинятся, — повторил ведьмак. — Я проверю. Иначе ловите тварину сами. А вместо козы в клетку Золтана посадите. — Курва мать, шантажист ты треклятый. Вынуждаешь нас изменить слову веры, — Золтан опрокинул в глотку остатки «мозгокрута». — Ладно. Хаттори — все равно пройденный этап. Акция-то удалась на славу, да, Пуся? - УГУ-У!!! — вострубила сова на жердочке. Она встопорщила перья, подняв облачко пыли — звук вышел такой, будто распечатали колоду для гвинта — и мрачно посмотрела на Геральта янтарным глазом. Геральт шарахнулся от неожиданности. — Блядь!.. Я думал, это чучело! — Сам ты чучело. Это моя любимая Пуся, — набычился Золтан. — На днях одного незадачливого колдунца сгребли за жабры да утащили на дознание в Огненную Палату. Имущество сплавили на аукционе, и я у одного проходимца выиграл ее в гвинт. Она сметливая. Скажешь чего, она и повторит. Эй, Пуся, давай-ка, как я учил: Радовид душнОй козел? Сова щелкнула клювом и повернулась к краснолюду затылком. — Не в настроении, — сокрушенно развел руками Золтан. *************************************************