Лихорадка

      Меня разбудил жар. Такой, будто мой бок пришкварился к раскаленной сковородке. Я чувствовал это даже через одеяло. Открыл глаза, какое-то время потерпел, но потом не выдержал и осторожно повернулся в сторону.       Итачи лежал, прислонившись ко мне, и дрожал бездомной дворняжкой. Опять лихорадка, зараза, вон как трясется. Может, лишнюю порцию лекарства ему дать? Три порошка пил уже, а сколько таблеток проглотил, лучше не считать…       Я скосил глаза на лежавшее на тумбочке искушение в виде пакетиков со спасительным порошком. Опасно еще раз — лекарство доза превращает в яд… Но вставать надо — хотя бы чай ему заварю, горло прогреет, перестанет так ужасно кашлять. Да и самому не мешает попить, мутит меня после сегодняшнего — часть чакры потратил в бою. Поглощать у врагов было особо нечего, так что пришлось терпеть легкое головокружение. А дальше, как обычно, Самехада подсосалась, зараза.       Надо, кстати, поглядеть, не размоталась, нет?..       Я вытянулся и косил глаза в угол, где прислонялся к стене темный плоский предмет. Что-то раскаленное вдруг коснулось моей груди. Я дернулся.       Итачи несмело коснулся меня кончиками пальцев, увидел, что я обратил на него внимание и подвинулся поближе, неловко кутаясь в то и дело спадающее одеяло.        — Побудь со мной, Кисаме, — он зашелся в кашле, и, вытерев выступившую на губах кровь, прижался щекой ко мне. Прикрыл измученные глаза. Я наклонился, изучая его. Щеки краснее шарингана, волосы намокли от пота и спутались в черную сеть.       Ко мне будто полезла в объятия кастрюля с раменом. Я слабо улыбнулся, положил ему руку на плечо и стал рассеянно убирать слипшиеся пряди, чувствуя, как дрожит у него тело. Он забормотал что-то, как в очередной раз, когда от температуры у него начинался бред.       — Не уходи никуда, пожалуйста, — разобрал я часть фразы.       — Я здесь, рядом.       Итачи ткнулся раскаленным лбом мне в грудь, и я ощутил, как что-то мокрое и холодное капнуло на меня, впиталось в ткань футболки. И еще раз. И еще. Тело странно содрогнулось.       Плачет?       Я осторожно провел рукой по его щеке, делая вид, что хочу убрать черную паутину волос, задел раскаленное ухо. Коснулся кончиками пальцев мокрых ресниц. В этот момент Итачи снова сдавленно содрогнулся, выпростал ослабевшую руку и обвил мне шею.       Жарко, невозможно жарко. Но я не отстранился, только продолжил осторожно стирать с лица слезы. Слегка коснулся приоткрытых губ. Такие сухие, все в трещинах… Я слегка провел подушечкой пальца по коже. Губы еле заметно шевельнулись, шепча что-то. Тело снова пошевелилось, будто пытаясь впечататься в меня. Оно содрогалось от озноба и беззвучных слез, сгорбленное, сжавшееся, словно скомканное. Я растерянно погладил согнутую спину.       Первый раз живой человек плачет у меня на руках. Что мне делать? Слова утешения казались бы сейчас неуместными, глупыми. Если бы Итачи вообще смог их воспринимать. По моим ощущениям, температура у него такая, что его сознание полностью отрезано от реальности. Он мог только бормотать и ронять соленые слезы мне на грудь, согбенный и жалкий, как всеми покинутый старик. Решившись сделать хоть что-то, я наклонился к нему и шепнул:       — Я только так… Температуру попробую проверить, ладно?       Точно мне это ничего не скажет. Да и так ясно, что пышет. Но я все равно прижался губами к участку кожи возле линии волос. Руки стиснули меня сильнее. Это было больше похоже на то, как потерпевший кораблекрушение хватается за бочки в надежде не утонуть.       Ну вот что мне с ним делать? Убеждать, что все будет хорошо? А есть ли смысл в этой лжи, если он вообще поймет, что я говорю ему? Впрочем, мы с ним сколько работали вместе? Шесть… десять лет? Разве нам нужны слова?       Я слегка боднул его носом, выражая тоску.       — Хороший… —еле слышно сказал Итачи. Подтянулся, обдавая меня жаром дыхания. — Ты хороший.       Может, у меня тоже лихорадка началась? Или мне просто послышалось? Горячие слезы обожгли мне щеку, попали на плечо. Он придвинулся совсем близко, завозился, забираясь выше.       — Почему все так, а?       — Не знаю, — честно ответил я, догадываясь, о чем он. — Может, просто кому-то везет, кому-то нет. Нам не повезло.       — Будь рядом… будь рядом… — опять забормотал он сдавленным голосом, но потом спросил более осмысленно. — Кисаме, ты же не уйдешь?       — Только если вы не попросите.       — Не буду. Сложно сейчас.       Опять повисла пауза. Он ткнулся лбом в мое плечо. Я уже почти притерпелся к невыносимому жару от него и не возражал. Пусть, пусть делает, что хочет. Лишь бы ему полегчало хоть так. А потом уснет или слезет с меня, я пойду, заварю ему лекарство… А пока пускай бормочет глупости, висит на шее, напоминая…       Я вздрогнул.       Он был один-в-один мой папа, когда тот однажды в очередной раз напился, тоскуя по жене, которой давно нет в живых. Пьяный в хлам, он лежал на пороге нашего дома, обнимал меня и точно также просил не бросать.       И точно так же почти не прикасался ко мне, не дарил ласку и не говорил, что я ему нужен, когда был в сознании.       Что-то внутри меня сжалось. Я медленно моргнул.       А ведь я могу потерять и Итачи. И скорее всего, вот-вот потеряю. И тоже не смогу с этим ничего сделать.       — Ты хороший, — снова забредил Итачи, судорожно стискивая мои плечи.       Да уж, хороший. Такой хороший, закачаешься. Просто слабак и дурак, упустивший все, что любил. И упускающий снова.       Теплые пальцы погладили меня за ухом.       — Ты слышишь… ты всегда слышишь… — свободной рукой он смял мою футболку на груди, где она еще была более-менее сухая. Он опять повозился, и его дыхание обдало мое ухо:       — А еще ты знаешь, каково это… Когда в тебя кидаются камнями, дергают за крылья… И не дают улететь, не уходят с дороги, не хотят умирать… А в твои крылья вонзаются сотни крючьев, в грудь — тысячи сенбонов… И тебе приходится идти и волочить непомерно тяжелые крылья… Через силу, через боль… Потому что ты не имеешь права сдаться, повернуть назад…       Я тихо кивнул, насколько мне позволяла поза, ощущая, что грудь сдавило сильнее.       — Мы верили чужим словам… Уничтожали, желая спасти…       Я молчал. В бреду он говорил больше истины, чем большинство людей на свежую голову.       — Мы не сможем быть добрыми, как бы мы не пытались. Если только мы резко не станем кем-то еще…       — Нам нет прощения, — хрипло ответил я. — Даже если мы выберем чужие имена и чужую внешность. Мы же не сможем поменять наши воспоминания, изменить наши поступки. Сбежать и делать вид, что ничего не произошло?       — Убежим, давай убежим! — голос у Итачи совсем надломился. — Оставим это все и убежим вдвоем. Ты будешь… будешь рядом, будешь слушать…       — Если мы сбежим, то от угрызений совести перережем себе глотки быстрее, чем нас начнут искать, — хмыкнул я.       Не знаю, зачем я принялся с ним спорить. Очевидно же, что он сейчас пребывает в       каком-то другом мире. Может даже, в том, где существуем только мы двое. В том, где можно бросить все, что было, что есть и что будет, отгородиться ото всех, растеряв где-то по пути все, что помешает спать по ночам. Хороший, должно быть, мир…       Напоминает этот дурацкий план с Цукуеми. Но, может быть, хоть где-то нам двоим будет место? Надежда призрачная, идея в чем-то глупая, но не попробуешь, не узнаешь… Это там мы будем кем-то значимым, кем-то большим, чем два ублюдка, обгадившие свои души ради деревни.       А пока мы лишь два беспризорника и изгоя, один из которых плачет на руках у другого.