Дорога в Джексон

Сколько лет себя помню, между нами всегда что-то было. И до Марии, и после неё, всегда. Мы тщательно скрывали свои чувства, глупо считая, что если стараться не замечать очевидного, оно пройдет само собой. Как головная боль, или, что ещё смешнее — как зуд после комариного укуса. Господи, мы вели себя как маленькие дети.       Бостон, Солт-Лейк-Сити, Сиэтл, Джексон. Города сменяют друг друга словно кадры из кинофильма, врезаясь в память отдельными обрывками, самыми значимыми. Вот наш отряд разрывают на части сталкеры и щелкуны, когда мы пробираемся через заброшенную больницу. Вот мою голень прошибает стрелой, выпущенной одним из Шрамов, и Томми приходится тащить моё тело через густые заросли парка, чтобы оставить нам обоим шанс на выживание. Щёки рдеют, а дыхание предательски срывается, когда я ощущаю тепло его шершавых ладоней на своей коже. Он крепко держит меня, изредка я ловлю на себе его обеспокоенный взгляд. — Ну-ну, Ласточка, держись, мы почти оторвались от этих гадов. Только представь выражение лиц болванов, когда они поймут, что мы прошли их территорию, — он закусывает губу, когда взгляд сам собой приковывается к моей раненой ноге, — почти без потерь.       Его голос, такой спокойный и бархатный, словно пробивается из-под толщи океанской воды, сознание спутанно, а в нос бьёт запах пота и немытых волос. Неприятно, но что поделать — позади неделя без душа, душные заболоченные тоннели и побег от орды. И сейчас, чёрт побери, ни одной минуты спокойствия. Только бы добраться до Джексона, только бы добраться…       Через час мы оказываемся в небольшом пригороде, тихом, и кажется, чистом. Я пытаюсь сосредоточить взгляд на веренице заброшенных коттеджей, и находя, как мне кажется, самый безопасный, указываю на него пальцем. Томми хмыкает, и ставя меня на ноги, обхватывает за талию. — Рискнём, да? Сейчас проверим, насколько твой глаз–алмаз, — снова эта улыбка, рисующая сеточки морщин в уголках глаз и губ. Чёрт возьми, нет, прекрати, не сейчас. Я прочищаю горло и отвожу взгляд, не желая провоцировать себя лишний раз. Лишний раз думать о том, что ничему хорошему между нами не бывать.       Томми осторожно открывает белую сетчатую дверь, и мы заходим внутрь. Что сказать? Такая же разруха, как и везде, но вот вроде бы двухместная пыльная софа кофейного цвета и деревянная стенка со множеством полок и старой плазмой. Он обводит взглядом всё пространство и ведет меня к дивану. — Подожди тут, окей? Если что, я сразу сгребу тебя в охапку и мы уйдём отсюда. — Окей. Но я справлюсь и без твоей помощи, Томми, — ложь, наглая ложь. Я провожаю взглядом его широкую спину, пока та не скрывается в конце длинного обшарпанного коридора.       Вдох. Выдох. Вытаскиваю из кобуры малокалиберный пистолет. Еле вытянув ноги вперед, шикаю от свербящей в голени боли. Должно быть, я выгляжу очень жалко: коричневые ботинки изрядно износились, на обтягивающих джинсах налипли ошметки бурой грязи, а белая майка давным-давно пестрила засохшими пятнами чьей-то крови. Я бы с удовольствием скинула с себя всё это смердящее тряпьё и встала под обжигающе горячие струи душа, чтобы голая, горящая жаром кожа, покрытая россыпью конопушек, очистилась. Чтобы, наконец, увидеть в себе женщину, а не девчонку из патруля, и показать Томми, какой я могу быть на самом деле, напомнить ему, какой я была до эпидемии. «Скорее бы попасть в Джексон» — пронеслось в мыслях.       Улавливая краем уха бормотание Томми с кухни, позволяю себе откинуться головой на спинку дивана и прикрыть глаза. Судя по отсутствию выстрелов и ругательств, у меня всё-таки глаз-алмаз. Томми подмечает это, возвращаясь. — Давно не видел тебя такой. — Ты о чём? — я полулежу на старой софе, отбросив свои короткие волосы назад. Гляжу в потолок, ибо у меня нет сил повернуть голову в его сторону. Каждая клетка вопит об усталости. Я слышу, как он приближается. — Так давно не разглядывал тебя. Твои черты… Эти рыжие волосы, веснушки, вздёрнутый носик. Несмотря на усталость и рану, на моих щеках играет румянец, и он улыбается. Улыбается где-то там, внутри, я знаю. — Томми, когда ты успел вдохнуть споры? — Что? — он неловко усмехается. — Ты просто… Забудь. — Без проблем. Забудь? Про себя я надеюсь, что мой чёткий профиль отпечатается в его памяти словно фотография на плёнке. Мне это нужно. Боже, как это всё неловко. Слишком неожиданно и слишком сладко для Томми Миллера. — Эй, Ласточка, давай глянем на твою лапку, — он садится передо мной на колено, и я, не в силах сохранять спокойствие, приподнимаюсь на локтях и впериваю в него взгляд. — Снимешь или я могу отрезать тебе половину штанины, а? — Чёрт тебя подери, Томми. Тебе что, это нравится? — Пожалуй, да. Ты очень мило смущаешься. Ну так что?       Достаю из кармана складной нож и протягиваю его мужчине.       Утро пробивается через разбитые ставни клочками белого света, которые расползаются по заброшенному дому словно привидения. Мы быстро отключились после того, как Томми стянул рану и позволил мне глотнуть креплёного виски из фляги, затем осушив её до дна. Я проснулась первой и замерла. Обычно он ложится поодаль, чтобы быть на чеку и иметь угол обзора с разных сторон, но видимо сегодняшняя ночь стала исключением. Мы оба измотаны, он особенно. Настолько, что у него не хватило сил перелезть в дряхлое кресло в том конце гостиной. Он полулежит рядом, касаясь плечом моего плеча. «Может, дело не в усталости?» — я тут же закусываю губу, отгоняя от себя навязчивые мысли. — Эй, принцесса, подъём! — слегка толкаю его ладонью в плечо и пытаюсь приподняться. Нога всё еще ноет, не позволяя расходиться как следует, но я замечаю, что края раны соприкасаются очень чётко, он зашил всё настолько хорошо, что шрам вряд ли будет заметен. Одариваю его сонное лицо благодарным взглядом.       Томми потягивается и поворачивает голову в мою сторону. Чёрт возьми, как это вообще возможно? Его лицо, такое суровое, покрытое шрамами и грязью ярко контрастирует со светлыми голубыми глазами, длинная прядь пшеничных волос выбивается из-за уха. И это всё выглядит так небрежно и так сексуально, что я чувствую тугой узел, затягивающийся внизу живота. Встряхиваю головой уже который раз, пытаясь сбить наваждение. Он наверняка заметил. — Когда вернемся, я отправлю тебя на конюшню, убирать навозные кучи. Принцесса, — дразнится. — Как нога? — Гораздо лучше. Спасибо. Оказывается, твои руки растут не совсем из задницы, — я поднимаюсь с дивана и аккуратно расхаживаюсь, прислушиваясь к ощущениям в мышцах. — Знаешь, по части благодарности ты даешь фору всем, кого я знаю. Даже Джоэл так не умеет, — несмотря на то, что он говорит с насмешкой в его голосе мельком скользит разочарование. — Кстати о Джоэле. Как он, ты давно его видел? — спрашиваю я, когда мы выходим на пустынную улицу. — Давно. Он ушел в феврале с той девчонкой, Элли, кажется. Надеюсь, они вернутся, — Томми идёт впереди, держа двустволку наготове. — Томми? — Что? — Почему ты не ушёл с ним? Он ведь твой брат.       Я не получаю в ответ ни звука. Мы идём в молчании до перекрестка, идём размеренно, спокойно, при этом не выпуская оружия из рук. Нам остаётся ещё два дня пути, и мы должны их пережить, должны пересечь и кишащий тварями центр города, и пригороды, с блокпостами боевых группировок, и то, что произошло за сутки до этого. Пока организм не выключает режим выживания «бей или беги», пока единственное, о чём ты можешь думать — это как бы не попасться и не сдохнуть от укуса или съедения тварями заживо, всё кажется куда более простым. В памяти не всплывают образы оставшихся позади, чувство вины разъедает не так сильно, как в спокойные времена, и всё же сейчас, прихрамывая, я плетусь вслед за Томми, и мне не по себе от мысли, что и он тоже может остаться позади. Интересно, о чём он думает, почему не решается заговорить о брате, ведь нам нечего друг от друга скрывать. Чёрт!       Из-за угла появляются два бегуна. По виду они мало отличаются от обычных людей, но отдающие слабым сиянием красные глаза, потрёпанный внешний вид и сочащаяся изо рта, носа и глаз кровь велят держаться от них дальше. Эти создания, еще вчера бывшие разумными людьми, сегодня прорастали изнутри грибком и бесповоротно теряли связь со всем человеческим. Голодные и раздраженные, они собираются в группы, любят окружать своих жертв, а затем разрывать их на куски. То, что их было только двое — говорит само за себя. Они не единственные. Мы с Томми бесшумно проскальзываем за старый седан и смотрим друг на друга. — Сколько у тебя патронов? — он бросает этот вопрос в тот момент, когда проверяет свой боезапас. — Не больше десяти. Если здесь есть ещё зараженные, у меня не получится уложить всех. Значит, двигаемся тихо, — он треплет меня по голове и кивает.       Превозмогая боль в голени, я делаю попытку проскользнуть за соседний джип и подобраться ближе к углу Мэдисон-сквер. Слышу за спиной шаги Томми и рваное дыхание монстров. Твари прислушиваются к каждому писку, каждому шороху и не хотят упускать ни единой возможности заполнить свой прогнивший желудок кусками свежей плоти. Они хотят есть, как и мы. Они хотят бродить по этой земле, как и мы. Они хотят выжить, как и мы. Я бросаю взгляд за спину и указываю Томми на переулок, он кивает, подхватывает меня, и мы как можно тише перебегаем улицу. Оглядываясь назад в последний раз, я вижу двух бегунов. Их кривые спины нервно изгибаются, головы подергиваются, когда они смотрят вверх, на яркий теплый свет солнца, превращающий всю улицу в оранжевое зарево, и я вижу в них людей. От этой мысли внутри всё содрогается, но, когда я ощущаю на плече теплые пальцы Томми, тленная пелена резко спадает с моих глаз. Его прикосновение — это призыв двигаться дальше.       Через час мы подходим к автостраде, заставленной баррикадами в спешке брошенных автомобилей и грузовиков. Под стоптанной подошвой ботинок хрустит стеклянная крошка разбитых окон, и мне кажется, что это самый громкий звук, который я когда-либо слышала. Взглянув на Томми, я вижу в его лице напряжение и готовность в любой момент броситься наутек. — Ты уверен, что нам стоит идти этой дорогой? — Видишь? — он указывает пальцем на покореженный знак с надписью «Джексон 95 км». — Если идти в обход, это займет трое суток. Не спорю, здесь мы как на ладони, но это наш единственный шанс. Если бы не тот стрелок из Шрамов, мы могли бы пойти по городу, но не в этот раз, потому что… — он замолкает, пытаясь подобрать правильное слово, но для меня эта недосказанность успевает обрести ясный смысл. — Потому что я буду обузой. Томми, ты не умеешь лгать и быть тактичным, это не твоё, даже не старайся.       Томми грустно улыбается и лишь крепче обхватывает меня за талию.             Изредка на дороге нам попадаются одинокие сталкеры. Вёрткие и хитрые твари, заприметив нас бросаются врассыпную, прячась за машинами и кусками разрушенной дороги. Мы не можем оставить их в живых. Проглотив таблетку обезболивающего, я вытаскиваю мачете, привязанное к бедру, на что слышу твердое «нет».       Мы медленно продвигаемся вперед, перелезая через крыши машин, и как только в воздухе разносится влажное щелканье, мы замираем. Миллер оставляет меня сидеть на багажнике встречающихся на пути машин, а сам бесшумно заходит со спины тварей, оставляя охотничьим ножом в их черепах зияющие раны. С каждым возвращением Томми я замечаю, как усталость окутывает его лицо и тело, сгорбливая, одаряя мешками под глазами и запахом гнили, которым пропитались его ножны на бедре. И каждый раз его появление звонко хлещет моё чувство собственного достоинства. Осознавая своё бессилие, я не выдерживаю и предлагаю ему сделать привал, но что получаю короткий кивок головой. — Согласен. Ещё десять километров и сделаем короткий привал, Ласточка. — Томми, прекрати строить из себя героя! Джош забивал огромный болт на сон, на еду, и где он сейчас, Томми, где?! Эшли, Тина, Люк, Вальтер, Зои. Мне продолжать список или ты наконец протрешь свои глаза, и перестанешь выделываться? С кем ты соревнуешься в крутости? С Джоэлом?       Неожиданно для меня, Томми резко останавливается и рывком разворачивает меня к себе. Его крепкие ладони плотно смыкаются на моих предплечьях, а цепкий, ледяной взгляд неприятной волной обжигает всё лицо. Я редко виижу его таким. Видела со стороны, как он отчитывает подчиненных и как расправляется с пленниками, нападавшими на наше поселение в Джексоне, и в те моменты была благодарна Богу за то, что никогда не окажусь на их месте. Но сейчас моя вера пошатнулась, и я затихаю, словно мышь, загнанная в угол. Мы стоим так какое-то время, неотрывно глядя друг на друга. В лучах заходящего солнца волоски на его бороде блестят словно золотые нити, и единственное чего мне хочется — простоять вот так еще немного, а потом еще, ещё… И затерявшись в своих мыслях, я тянусь вперед, и прикрыв глаза, мягко прижимаюсь лбом к его лбу.       Кустистые брови щекочут кожу, и я ощущаю, как освобождаются мои предплечья, и как его руки смыкаются в плотное кольцо на моей спине. Обхватив ладонями лицо Томми, я ласково поглаживаю нитевидный шрам, тянущийся по его левой щеке.       Впервые за долгое время мы так близки. Вдали от общины, от Марии мы забывали, что кому-то что-то должны. Должны быть верными мужьями или подругами, должны быть командиром и подчиненным, должны думать только о выживании, забрасывая в топку и сжигая дотла мысли о безрассудстве и чувствах. Я до сих пор не знала, кому из нас троих было тяжелее. Мои ладони скользят вниз, по меховому воротнику его джинсовой куртки, по серой потрепанной футболке и останавливаются в районе живота. Я чувствую, как у кончиков пальцев тяжело поднимается его грудь, ощущаю на своих щеках его горячее дыхание, желая большего. Спуститься ниже и окончательно провалиться в пропасть, утащив его за собой было бы ничтожно глупо, но я позволю ему самому сделать выбор. — Ласточка…       Через десять километров мы натыкаемся на трейлер, с правой стороны вжимающийся в стальное ограждение автострады. Я стучу в закрытую дверь кабины и прислушиваюсь. Изнутри доносится тихое гортанное бульканье, и мы с Томми переглядываемся. Я нажимаю на ручку дверцы и дергаю ее на себя, отскакивая в сторону, а Томми, выставив нож перед собой, уверенно проходит внутрь. Через пару секунд наступает тишина и я захожу в трейлер. Ладонь машинально тянется ко рту, и даже несмотря на то, что я не ем уже сутки и блевать мне нечем, живот скручивает судорогой. В дальнем углу у раскуроченной кухонной тумбы лежит щелкун. Его правая нога сломана, левая отрезана по колено, а червовидные пальцы наполовину съедены. Покрытая наростами голова, безжизненно болтается на плече, исторгая из расщелины буро-зеленые сгустки крови. На бугристых, поросших плесенью плечах, разрастается грибок, вот-вот готовый выпустить ядовитые споры. Схватившись за дверной косяк, я выбираюсь наружу и всей грудью вдыхаю свежий воздух, пытаясь прогнать из носа остатки запаха разложения. Томми выходит следом и прижимается спиной к холодной металлической стене трейлера. Вынув из кармана джинс помятую пачку мальборо, он раскрывает её, вынимает две сигареты и несмотря в мою сторону, протягивает одну из них. Когда я делаю первую затяжку, мне не становится легче ни на йоту, потому что солнце садится, а тени, следующие за нами по раскрошенному асфальту, исчезают, напоминая о том, что ночлег нужен немедленно, иначе мы рискуем никогда больше не отбрасывать теней.       Тварей по ночам становится больше. И несмотря на то, что мы находимся на высоте нескольких десятков метров над городом, их рев и крики голода слышны как нельзя отчетливо. Я закидываюсь обезболивающим каждый час, и когда в блистере остаётся лишь одна таблетка, я прошу у Томми флягу с виски. Мы бредём еще около часа, пока мир не накрывает полная тьма. Стрекот сверчков и шарканье орды в центре города разбавляют гробовую тишину, возникшую между нами. Наконец я замечаю что-то, что могло бы послужить нам убежищем до самого рассвета. Старый черный линкольн с тонированными стеклами. Представляю, насколько грустно должно быть было расставаться владельцу с этим красавцем. — Томми, залезай.       Мы забираемся в салон. На удивление, он оказывается хоть и рассадником пыли, но всё же нетронутым, будто никто из выживших не попытался его обокрасть, снять кожаные сидения, которые бы пригодились при обустройстве жилья или на бартер. Вероятно, никто так и не смог добраться живым до этой точки, а те, кто пытался, лежат с пробитыми Миллером черепами, питая раскрошенный бетон своей гнилой кровью. Нагретая солнцем машина сушит воздух в салоне и источает характерный запах натуральной кожи вперемешку с еще не до конца выдохшимся лимонным освежителем воздуха, лежащим над бардачком. Я растягиваюсь на заднем сидении, подложив под голову рюкзак и подтянув колени к животу, позволяя Томми, устроившемуся на переднем водительском, откинуть кресло назад. Ноющая боль в голени не дает мне мгновенно провалиться в сон, а потому я долгое время лежу с закрытыми глазами. Но в один момент, впереди начинается активный шорох, и я приоткрываю глаза, наблюдая за тем, как Томми стягивает с себя куртку, закинув ноги на приборную панель. Он прочищает горло и поворачивается ко мне в профиль: — Ласточка, ты спишь? Зная тебя, могу сказать, что точно нет. Ты всегда начеку, верно?       Я молчу, надеясь, что он отстанет от меня, но вместо того, чтобы сделать это, Томми пытается вывести меня на разговор. Я всем нутром ощущаю, как не желаю этого, потому что он сделал свой выбор десять километров назад, а я не могу с этим смириться. Верный до мозга костей, но не себе, а другим. Общественный долг превыше своего собственного, превыше себя, бла-бла-бла. Чёрт возьми, блять! Как же мне хотелось вернуться назад, далеко в прошлое, чтобы не позволить себе увидеть в этом человеке всё то, что я успела в нем разглядеть. Я провожу пальцами по сальным волосам, убрав пряди за ухо, и еле слышно выдыхаю: — Не могу уснуть. — Ты спрашивала меня про Джоэла. Я пошёл за ним, но в последний момент он отказался от моей помощи. Сказал, что сам хочет отвести Элли в больницу. — Хм, я слышала, как твоя Мария яро отчитывала его за эту просьбу. Она умеет пилить, в этом ей нет равных. — Эй, она просто беспокоится за общину. Нельзя быть хорошим для всех, Ласточка. Особенно, когда защищаешь свою семью, особенно в таком мире. Кому как не тебе это знать, — Томми говорит это громче, чем требуется, и где-то внизу, под автострадой, слышится животный рык. — Поубавь громкость, Томми, мы здесь не одни, — я перехожу на шепот. — В таком случае, она должна была понимать, что твоему брату и этой девочке нужна была защита. Её понятия о семье слишком своеобразные. — У тебя претензия ко мне или к моей жене?       Я закусываю губу, потому что только после его вопроса понимаю, что перешла черту. Меня раздирает обида, словно с десяток толстых вязальных спиц пронзают сердце, и где-то в стопах пробегает холодная дрожь. Я не могу остановиться. — К вам обоим. У твоей жены двойные стандарты. Она отправляет своего лучшего командира в разведку на чужую территорию, вероятность возвращения из которой составляет процентов двадцать, но силком удерживает тебя в стенах Джексона, когда дело касается помощи Джоэлу. А ведь он тоже твоя семья. А ты… Боже, да ты у нее под каблуком, Томми! — я резко сажусь в кресле и разворачиваюсь так, чтобы хорошо видеть его лицо, надеясь разглядеть хоть что-то в этой вязкой темноте. — Прикуси язык! Я твой командир, а не сослуживец, — он резко разворачивается ко мне лицом, и я вижу, как злостно сверкают его глаза. — То, что мы спали с тобой когда-то не дает тебе право лезть в мою личную жизнь и оскорблять мою жену. Я не позволю, ты поняла меня? — Ха, несколько часов назад ты готов был переспать со мной снова, — я слышу, как мой голос становится всё громче, но я не могу взять эмоции под контроль.       Буквально в следующую секунду ладонь Томми зажимает мой рот, и он застывает на месте, яростным шепотом приказывая мне замолчать. Тряхнув головой, я вырываюсь из его хватки и мельком замечаю за тонированным стеклом корявый силуэт. Он двигается медленно, подергивая конечностями, иногда вскидывая голову вверх, будто моля высшие силы об избавлении. За ним, словно вырастая из темноты, появляются десятки похожих тварей, они двигаются вдоль автострады, издавая крики и нервное бормотание, будто зазывая остальных идти дальше. Мы с Томми не издаем ни звука, провожая взглядом каждого монстра, идущего по нашему маршруту. Впервые за долгое время мне стало действительно жутко от увиденного. Я впервые вижу орду так близко, и это заставляет моё сердце биться с удвоенной скоростью. Чисто инстинктивно, я сжимаюсь в комок и утыкаюсь лбом в колени, пытаясь изолироваться от происходящего, вдобавок зажав уши ладонями, не в силах выносить эту жуткую какофонию звуков. Иногда кто-то из них задевает нашу машину и взвизгивает, ускоряя шаг, а остальные реагируют на него поворотом головы и резкими выпадами вперед. Щелкуны. Слепые, но смертельно чуткие.       Спустя полчаса поток орды продолжает огибать наш линкольн с двух сторон, и я осмеливаюсь взглянуть на Томми. Он сидит в расслабленной позе, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза. Боже, как я завидую его спокойствию. Пробежав глазами вниз, я замечаю в его руке крепко зажатый пистолет. Хм, интересно, он одновременно спокоен и наготове, потому что в случае нападения сможет вытащить нас из смертельной ловушки выстрелом в висок? Что ж, надеяться на удачный исход в этом бою бесконечно глупо, а суицид как раз-таки неплохой вариант разрешения сложившейся ситуации.       С первыми лучами солнцами, настырно тянущимися к нашим лицам через лобовое стекло, мы наблюдаем за тем, как пустынна становится автострада. Последние твари скрываются вдалеке, некоторые из них падают вниз с моста в местах, где ограждение покорёжено. Этой ночью я не сомкнула глаз, не смогла. Здесь, в машине, и за её пределами меня преследуют кошмары. Мой главный кошмар, опустив глаза на свой пистолет, мирно насвистывает под нос Aerosmith, и делает вид, что ничего не произошло. Он спокоен, ведь он возвращается домой к своей жене и друзьям. И тут я впервые задумываюсь о том, что ждет меня в Джексоне: крах несбывшихся надежд, мнимое ощущение безопасности, вечная стройка, регулярные вылазки за припасами в группе людей, с которыми мне тяжело найти общий язык? Блять, если хорошенько подумать, я в Джексоне только из-за мужчины, которому до меня нет дела. От осознания происходящего мне становится стыдно перед самой собой. Я потираю вспотевшие ладони о бёдра и ещё раз смотрю на Томми, который в этот момент поворачивается ко мне: — Ласточка… Иди ко мне, — он хлопает по соседнему креслу своей крупной ладонью.       Я застываю на месте, чувствуя, как внутри неприятным склизким комком стягивает желудок. Растрепанная, с покрасневшими от усталости глазами, в мятой одежде — я пытаюсь противиться всему, что было мне мило. Ночью Томми сказал достаточно, и сейчас его низкий бархатный голос разжигает во мне отнюдь не страсть. Согнувшись пополам, я натягиваю на затекшие ноги свои поношенные ботинки, ощущая как приливает к лицу кровь. Я знаю, что он смотрит, что он ждет, чувствую на своём затылке его выжидательный взгляд и нарочно медленно поправляю шнуровку. В конце концов, мы оба плохо соображаем после стольких бессонных ночей, и сейчас не время и не место для серьезного разговора. Согласившись с этой мыслью, я дергаю ручку двери и легонько толкаю ее ногой. Вместе с клочком света в салон врывается утренняя июньская прохлада, которая заставляет меня немного поежиться. Готова поспорить, сейчас часа четыре утра, не больше. Я знаю это, потому что каждое утро в Джексоне для меня начинается в этот час, когда наша единственная улица пустынна, а вдалеке мерно грохочет работающая ГЭС. «Скорее бы вернуться».       Не дожидаясь Томми, я выныриваю на улицу, разминая затекшие мышцы и спину. Рана от выстрела всё еще даёт о себе знать редкой тупой болью, но благо, сегодня я могу идти без поддержки Миллера младшего, а потому закинув на плечи рюкзак, я, хромая, движусь вперед по шоссе. Не торопясь, я обхохожу машины, слыша позади его твердые шаги, и радуюсь тому, что он более не делает попыток заговаривать со мной. Я иду вперед, под моими ботинками появляются и пропадают белые дорожные полосы, которые когда-то разделяли стороны движения. По обеим сторонам автострады растут бывшие небоскребы, напоминающие заброшенные парковки, которые пустили к себе на сожительство мох и плесень. Их с натяжкой можно назвать вполне безопасными, если бы не рыскающие меж стен кривые фигуры зараженных. Хорошо, что нас разделяет пропасть.       Минуло два часа и десять километров полуразрушенной дороги остались позади. Ещё каких-то тридцать километров и вот он — Джексон! Моё освобождение. Я ощущаю его всё больше и больше, шаг за шагом приближаясь к городу, и порой забываю, что иду не одна. Мой спутник молчалив, и мне это нравится. Горизонт чист, ни одного зараженного на километр вперед, но я всё равно держу ладонь на мачете, привязанном к бедру. С каждым часом солнце занимается всё больше, становясь ярче, стремясь забрать всю влагу из наших тел, и я вынуждена просить Томми поделиться со мной водой. Я делаю маленькие глотки, настолько маленькие, что вода не успевает проливаться в глотку, а лишь увлажняет сухой язык и нёбо, настырно липшие друг к другу. Под тяжестью рюкзака, я ощущаю как его лямки натирают открытые участки кожи, доводя до зудящей боли, и тогда я просовываю больше пальцы под лямки, чуть оттягивая их вперед, давая телу передохнуть. Так минует еще два часа и несмотря на все тяготы, это время — самый приятный отрезок пути за последние сутки. Оглядываясь по сторонам, я подмечаю, что вокруг становится всё меньше и меньше построек. Их заменяют залитые солнцем зеленые луга и овраги, поросшие сочной травой. Весь воздух здесь пропитан свежестью зелени и редких цветов, приятно щекочущих ноздри. Так пахло моё детство и юность. Я иду вдоль остатков серого бетонного полотна и стараюсь смотреть под ноги, чтобы не упасть и не одарить нас обоих лишними заботами. Поток мыслей выбивает меня из колеи, и я не сразу слышу его голос: — Ласточка, я хотел поговорить с тобой, — он в три широких шага оказывается рядом, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, потому что внутри всё так и вопит о том, чтобы держаться от него подальше. Мне хочется проверить, насколько он серьезен в своих намерениях, и я продолжаю хранить молчание. — Послушай. Что будет, когда из всего отряда, из пятнадцати человек, в Джексон вернемся только мы с тобой, что мы скажем родным Тины или Тревора, которых разорвали на куски в больнице святого Патрика? «Что ж, я предоставлю это тебе. Херов подкаблучник». — Скажем как есть, Томми. В этот раз выигрышные билеты в лотерее жизни удалось вытянуть только мне и тебе, — я поочередно указываю пальцем на себя и на Миллера. — К чему вообще весь этот разговор? Только не говори, что причина в том, что тебе просто осточертело молчать. — Выключи суку, Ласточка, тебе не идет, — ох уж этот командирский тон, за который хочется заехать ему по лицу.       Мне всегда было трудно контролировать эмоции, о чём я в последствии не единожды жалела, но сейчас, о Господи, сейчас я не пожалею ни о едином слове. Я резко останавливаюсь, шипя от боли, прострелившей голень и цепко хватаю его за шерстяной воротник, притягивая к себе. С минуту я разглядываю его лицо, не тронутое ни одной эмоцией, и сквозь зубы выдавливаю из себя то, что мешало мне свободно жить последние годы: — Я люблю тебя, Миллер, люблю с той ночи на футбольном поле в Остине. Я принимала тебя вместе с несносным характером, туманным прошлым и твоей, блять, женой, — ну вот, удивление в глазах. — Сейчас, спустя долгие годы, я понимаю, какой же была идиоткой, как здорово обрисовала тебя в своих фантазиях, приписала то, чего отродясь не было твоей истинной составляющей. И теперь, озвучив то, что и так давно известно всем, да-да, всем! Я хочу признаться тебе еще кое в чём, — я делаю небольшую паузу, чтобы перевести дух, — Как только мы вернемся в Джексон, я соберу вещи и уйду. Ты не узнаешь куда, никогда не узнаешь, потому что я больше не желаю видеть тебя частью своей жизни, — энергия и злоба бурлят в моем теле словно магма в жерле проснувшегося вулкана, неистово клокоча в груди, посылая разряды тока в кончики пальцев.       Я не знаю куда деть эту силу, и последний раз взглянув в голубые глаза, смотрящие с сожалением, я со всей силы тычу его в грудь, и развернувшись, ухожу прочь. В следующий миг теплые пальцы смыкаются на моем плече и дергают на себя. Он прижимает меня к себе, так сильно, что ребра ноют от боли. Я пытаюсь вырваться, оттолкнуть его от себя, но куда мне тягаться с Томми Миллером. Я обречена, моё тело оказывается зажатым в живом капкане, и чем больше я дёргаюсь, тем больнее мне становится. От осознания собственного бессилия хочется рыдать, хочется кусаться, и я начинаю клацать зубами у его уха словно зараженная. Тогда он делает еще один шаг — одной рукой крепко зажимает мои запястья за спиной, а второй оттягивает за подбородок. И в этот момент его руки больше не кажутся мне теплыми и нежными, от пальцев Томми, застывших на моем подбородке, больше не появляются мурашки. В сознании лишь кандалы и клещи. Становится больно, невыносимо больно, и по моим пестрым щекам бегут слезы. Соленые дорожки очищают кожу от грязи, а он растирает её остатки тыльной стороной ладони, одними губами произнося моё имя. Его лицо становится ближе, губы приоткрываются, и вот я ощущаю теплую влагу в уголке рта. Он целует меня, так просто и так ласково, будто и не было минувших мгновений. Я застываю как вкопанная, ибо моё тело не слушается. Все мышцы, разом затекшие, поддаются ему словно я пластилин, подстраивающийся подо все его замыслы. Жесткая борода неприятно колется, но поцелуй перекрывает боль. Я подаюсь вперед, дав себе обещание, что делаю это в последний раз, и накрываю губы Томми своими. Руки машинально тянутся к пшеничным волосам, пока я прохожусь языком по горячей обветренной коже. Ветер играет нашими волосами, принося с собой звуки шелеста трав и гортанного рыка зараженных, шаркающих неподалеку. Он опоясывает мою талию ладонями и жадно сжимает её, настолько сильно, что мне приходится тянуть его за волосы, чтобы умерить пыл. Теперь, стоя в центре североамериканской автострады, я целую Томми в последний раз, запоминая вкус, запах и тепло его тела.              Еще не было шести, когда перед нами показались ворота, окруженные колючей проволокой. В лучах заходящего солнца они кажутся куда более ржавыми, чем были на самом деле. Томми издает громкий свист и через пару минут на вышках за ограждением появляются знакомые лица. Я слышу, как они зовут Марию, слышу приближающийся топот. Наконец, раздается предупредительный сигнал и ворота с грохотом распахиваются. С той стороны уже стоит жена Томми. Она выглядит как всегда: с уложенными назад волосами, пролегшими под изумрудными глазами тенями и строгим взглядом.             Мария не спешит нам навстречу. Она стоит в ожидании чего-то, что на первый взгляд было бы глупо ожидать. Так смотрят в надежде ошибиться. Они обмениваются с Томми немыми репликами, понятными только им двоим, и я замечаю, как безнадежно опускаются её плечи.       Да, вернулись только мы, Мария…       Когда за нами щелкает замок и ворота окончательно закрываются, я киваю Марии в знак приветствия и немедленно движусь к серому складу, чувствуя как он смотрит мне в след. Еще не дойдя до двери своей комнаты, я ощущаю тяжелый груз, засевший в каждой клетке моего тела. Я отчаянно нуждаюсь в отдыхе, в своем жестком матрасе и старой подушке с вылетающими из нее перьями. Я ставлю старый будильник на шесть утра, и падаю в кровать. 6:00 — подъем. 6:15 — душ. 6:30 — сборы.       В семь утра я лицезрею перед собой всё те же ворота, отделяющие привычный кусочек мира от другой, безумной реальности. Не мешкаясь, я сую в руки дежурившему бойцу банку фасоли в обмен на проход, не позволяя тому задавать лишних вопросов. Он провожает меня настороженным взглядом, но мне плевать на то, что он об этом думает. Я не могу здесь находиться, больше нет. Ступив новым ботинком на мягкую, покрытую росой траву, я ощущаю прилив радости и от чего-то мне хочется улыбаться. Я делаю еще шаг, и еще. Рюкзак отдает в плечах и спине приятной тяжестью, и я знаю, что у нас с ним впереди еще много миль. Утреннее солнце слепит мои глаза, согревает остывшую за ночь почву, и на каждом вдохе носоглотку обдает прохладной влагой. Я дышу полной грудью. Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Вдох. Я уже далеко. Я больше не обернусь.