Основанный на доверии

***

Она не помнит, как давно она здесь, все смешивается, день за днём, вдох за вздохом, даже чувства становятся слабее и тоньше, как самая плохая бумага — дотронься, и она порвется. Ледибаг так себя и ощущает — словно любое прикосновение разрушит ее до основания. Может быть, так и есть, может быть, это ее предел и больше ей не вынести — она держится из последних сил, но и они с каждым прожитым мигом потухают, лишая ее последней воли. Ледибаг не может даже снять трансформацию и поговорить с Тикки — хоть с кем-то, кто мог бы ее услышать, потому что голые стены остаются безразличными к ее страданиями и столь же безмолвными. Здесь все время темно, все время пусто и словно бы холодно и жарко одновременно — Ледибаг в костюме, а, значит, почти ничего не чувствует, а это тоже сводит с ума. Она часами гладит себя по щекам, лбу и волосам, неосознанно касаясь кожи даже во сне, чтобы не забыть, что она живая, что она может чувствовать, что под костюмом настоящее тело. Если бы только единственный луч света… Но в комнате нет окон и даже дверь, сколько бы она ни искала, нельзя отличить от стены. Она очень устала. Моментами ей кажется, что она задыхается, но в лёгкие продолжает поступать кислород, хотя она уже хочет смириться, хочет надеяться, что больше не будет ни думать, ни мучаться. Костюм, дающий ей почти безграничную силу, запирает её внутри. Всё, что угодно, думает Ледибаг. Всё, что угодно, но Бражник никогда не получит мой талисман. Она действительно готова ко всему, так ей кажется. К боли, к издевательствам, к смерти — что угодно будет для нее лучше этого одиночества, лучше безумия, лучше сомнения, что она все делает правильно. Порой в полубреду между сном и явью она пытается понять, почему ей так важно оставить мир таким, какой он есть, почему думает, что другой мир не был бы лучше, но тут же в ужасе останавливает себя и раз за разом повторяет, пока слова не теряют смысл: я должна защищать талисман любой ценой. Одиночество и осознание собственного бессилия сводят ее с ума. Ледибаг придумывает тысячи планов, но ни один из них невозможно исполнить — у нее нет ничего, даже воли к жизни, даже желания бороться, как и возможности что-то изменить. Порой она набирает в грудь воздуха, чтобы обмануть Бражника, сказать, что отдаст талисман, чтобы умолять его прийти к ней, показаться ему слабее, чем она есть на самом деле, а затем… Но что потом? Она ослаблена, дезориентирована, она не знает, где она, сможет ли она вообще отсюда уйти — дальше первого пункта в своих планах она ни разу не дошла, ведь все, что ей известно — что она заперта, без доступа и что Бражник, который ни разу так и не объявился собственной персоной, наблюдает за ней. Не может не наблюдать — обладая таким могуществом, сделать это проще простого. Она старается не думать о том, что Бражник сделал с Нуаром. Запер его так же, как её? Уничтожил ради талисмана? Может ли Нуар так же защитить кольцо, как она — серьги? Наверное, может, но знает ли он как это сделать? Эти вопросы не оставляют Ледибаг, даже когда она уничтожает все свои мысли. Если она действительно задумается об этом, если она позволит себе хоть на мгновение усомниться в том, что с Нуаром все будет в порядке, она не выдержит — столько сил у нее никогда не было даже в костюме. Ей просто нужно выбраться отсюда, а потом решать, что делать дальше. Но это не кажется возможным, она не может даже призвать супершанс, поэтому размышления о побеге ее скорее нервируют, чем успокаивают. Пока она не использовала силы, у неё есть возможность держать трансформацию до бесконечности и не давать Бражнику доступ к талисману, но, как только она это сделает, начнётся обратный отсчёт — у неё будет совсем немного времени придумать, как отсюда выбраться с помощью супершанса, но если Бражник следит за ней — а он следит, наверняка, ждёт, когда она это сделает, — то у неё нет ни одной возможности его победить. Любая её попытка будет аннулирована, и, стоит только трансформации спасть, защиты тоже не будет. Не выход. Не вариант. Она будет ждать, ей только это и остаётся — больше ничего, каждый миллиметр стен — это его глаза и уши, и у неё ни одного шанса. Она ненавидит себя за то, что дала этому случиться, что не сражалась лучше, что сдалась. Ненавидит, потому что это самое безопасное чувство — она погружается в него, и оно даёт ей силу, которой ей сейчас не хватает. Ледибаг чувствует себя потерянной, разбитой, ее тело, лишившееся связи с реальностью, подводит ее, оно ей больше не принадлежит, оно в другом мире, в том, где ее сознанию нет места. Порой ей кажется, что костюм сжимается на ней так, словно хочет лишить возможности вдохнуть, и тогда она задыхается, не способная бороться с этим чувством. Ледибаг с трудом заставляет себя подняться на ноги и идёт вдоль стены, касаясь её открытой ладонью. Снова и снова она пытается нащупать хоть что-то, какой-то выступ, понять, где Бражник мог ошибиться, но не получается, словно он впервые за все время оказался непогрешим. Может, это новый Бражник? Может, ему кто-то помогает? Ледибаг замирает, поднимает голову и долго смотрит в потолок, не понимая, что она хочет там увидеть. Она не слышит даже шагов, даже шорохов, но так ведь не может быть, чтобы она была совершенно одна. Верно?.. — Я прикрою тебя, Ледибаг, — бросает Адриан — Феликс, — принимая у неё талисман, и Ледибаг, не задумавшись, ни мгновения не усомнившись, поворачивается к нему спиной. Это был самый большой риск в её жизни, и она проиграла. На это Бражник, наверное, и рассчитывал. На то, что Ледибаг рискнет. На то, что останется одна, что упустит что-то впервые за все время. В их сражениях было много моментов, когда ей казалось, что все кончено, но они всегда выбирались, — и все же сейчас ей не хватает сил, чтобы поверить в это. Ошибка, которую она совершила, такая огромная, что ее невозможно исправить. Теперь у Бражника есть все талисманы. Он может отматывать время, он может посылать акум в прошлое и будущее, он может использовать талисманы в своих целях — и никто не поможет Парижу. И все потому, что Ледибаг рискнула, все потому, что Маринетт внутри неё очень хотела поработать с Адрианом и не узнала чужого под его личиной, хотя могла бы — должна была. В сожалениях теперь нет никакого смысла, но Ледибаг все равно очень сожалеет. Она чувствует физически только холодный, гладкий кирпич стены и безразличие того, кому нужна — ультиматум поставлен почти одновременно с её первым шагом за порог комнаты. Свобода на талисман. Жизнь за желание. Кажется, Ледибаг обещала мастеру Фу, что сделает все возможное, чтобы ей никогда не приходилось выбирать — чтобы Бражнику никогда не приходилось давать ей выбор. Но вот она здесь, запертая не только внутри коробки, но и внутри себя — она не верит, что с Тикки все будет в порядке, когда все закончится. Или если. Она знает, согласись она, выйди отсюда ценой талисмана, ценой своей совести, и никогда больше не станет свободной. Да и вряд ли все это будет иметь значение, все их сражения и жертвы будут напрасными, если она сдастся сейчас, ведь тогда всё, к чему она привыкла, исчезнет. Конечно, ей из другой реальности будет все равно, но ведь если она нарушит баланс вселенной — если она позволит это сделать, — для неё во всех мирах все будет кончено. Дело не только в ошибках и в том, что она упустила, но в желании сделать это — даже если она сломается. Ледибаг очень боится сломаться и сделать последний шаг в пропасть. Она вздыхает и садится на пол, приваливаясь спиной к стене. Делает вдох, пытается глубже, — лёгкие жжёт, неприятно, на грани с болью. Выдох — воздух не хочет покидать пределы её тела. Но она дышит, упрямо, сохраняя последние частички воли. Может, что-нибудь произойдёт. Может, как-то всё решится без неё. Может, если она будет достаточно сильной, то сможет дождаться момента, когда о ней все забудут, даже Бражник. Но сильной она себя не чувствует, она чувствует себя ничем, скрипом собственных лёгких, с трудом и ощутимо двигающихся внутри. Я прикрою тебя. Она, откровенно говоря, даже не злится на него, просто не может — ей не верится, что человек может так поступить, что может сказать кому-то «верь мне», априори зная, что предаст, но от её неверия ничего не изменится. Ничего не меняется. Они ждут, когда она сломается — Бражник и Феликс или каждый из них по отдельности, ей уже все равно, это не имеет значения. Главное, что они ждут, а она не станет — не в этот раз. Тикки сказала ей, что в таком положении она может охранять серьги вечно, никто не сможет с неё их снять, даже если убьет её — Бражник ничего не получит. Ледибаг будет оставаться Ледибаг столько, сколько потребуется, потому что её выбрали, а она обещала. И потому что она умеет держать обещания. А чтобы не сойти окончательно с ума, приходится анализировать глупости, переходить от бессилия к новым планам побега, каждый безумнее другого, но это лучше, чем пустота — всяко лучше, она уверена.        Она может ему доверять. Его глаза, яркие глаза, задевают в ней что-то. И она доверяет, даже чувствуя, что заражена, что идёт на риск, но это же Адриан, её самый лучший друг, как он может её подвести? Она смотрит ему в глаза и не видит зла. Он улыбается, он тянется к ней, почти касаясь носом щеки. Она так радуется, что хочет обнять весь мир, даже когда возвращается с ним, а этого мира фактически больше нет.        Ледибаг все ещё хочет надееться, что это ошибка. Что Феликс её не предал, что он защитил её или что это вовсе был не Феликс — а всё-таки Адриан. Ему проще придумать оправдания. Она ничего не имела против Феликса, даже после того случая — она привыкла давать людям вторые шансы. Но не дала бы талисман, если бы знала. Он обманул её. Мог ли он знать? Наверное, да. Какие же цели могли заставить его это сделать, что может быть настолько важным? Ледибаг устало закрывает глаза. Вряд ли он понимает, к чему приведет его выходка. Может, если это будет он, если он хоть на мгновение к ней приблизится, она сможет убедить его? Часть её так сильно на это надеется, что в уголках глаз выступают слезы — впервые с тех пор, как она заморозила все внутри. За чем бы он ни гнался, это не будет иметь значения в их новом мире — в том самом, который построит Бражник. — Открой глаза, — слышит она очень тихий шёпот, на грани несмелого дыхания, и распахивает послушно веки, встречаясь с Феликсом взглядами. В первое мгновение ей кажется, будто она все же сошла с ума, но он касается её ладони, затянутой в латекс, и крепко сжимает пальцы. У Ледибаг обрывается все внутри и спирает от внутренней боли и отчаяния горло — она не может сказать ни слова. — Привет. — Привет? — слабо бормочет она наконец, но не убирает его руки, даже когда его пальцы крепче стискивают её ладонь. — Феликс, пожалуйста, скажи, что это ошибка… — Да, Маринетт, это большая, очень нелепая ошибка, — соглашается Феликс послушно, гладит её по щеке, стирает слезы, хотя Ледибаг была абсолютно уверена, что сумела сдержать их, и её даже не волнует, что он называет её по имени — эта мысль ощущается совсем-совсем незначительной. — Нам очень много нужно исправить, верно? Ты держалась достаточно долго, чтобы можно было отпустить. Ты не обязана этого делать. — Замолчи, — истерично полувсхлипывает Ледибаг, отворачиваясь, и все-таки отталкивает его руку в сторону. — Не говори таких слов, не надейся, что я поверю тебе. Разве тебе не больно самому, разве тебе кажется нормальным, что я здесь?.. — Мне очень больно, — тихо говорит Феликс и присаживается перед ней на корточки. Ледибаг не смотрит на него, она не может, ей кажется, что, взглянув в его глаза, она поверит ему, а она не хочет ему верить, она не хочет думать о его чувствах, даже если это единственная безопасная гавань. — Очень больно смотреть на тебя здесь, знать, что ты совсем одна. Это так страшно… — Замолчи, ты ничего не знаешь, — обрывает его Ледибаг с сухим всхлипом. В глаза ему она не смотрит, даже когда чуть поворачивает голову навстречу, позволяя себе эту крошечную слабость. Она хочет попросить его уйти, но не может. Боже, она так хочет, чтобы он остался. — Конечно, нет, — покладисто соглашается он и снова осторожно касается, теперь волос, убирая пряди со лба. — Поэтому я хочу помочь тебе. Ледибаг не знает, сколько прошло времени с тех пор, как Бражник забрал талисманы — назвать это его победой у неё не хватает сил, — но знает, что достаточно долго, чтобы начать скучать по человеческому прикосновению. По чужому дыханию, любому, абсолютно любому, по взгляду, по голосу — Феликс её оплот, и она так боится понять, что он это знает тоже, что он этого от неё и ждёт. Она все ещё Ледибаг и все ещё должна оставаться сильной. — Уходи. Она не слышит себя, когда произносит это, и эти слова высасывают последние силы, хоть это слово — не защита, но она справляется, все ещё может. Феликс её не сломает, как бы ни пытался. Он выпрямляется. Она кожей чувствует, что он на неё смотрит. — Маринетт, — снова зовёт он её. Имя звучит, как пощёчина. Обращается к её человечности, к чувствам запертой молодой девушки, у которой нет костюма, нет ничего — только она сама. Она может положиться только на себя. Он совершает ошибку, Маринетт никогда не рискует и никогда не предаёт тех, кого любит, потому что у неё есть чувства. — Я уйду сейчас, но ты должна понять, что я на твоей стороне. Я ещё приду. Подумай над тем, что я сказал, хорошо? Прошу тебя. — Не приходи больше, — шепчет Ледибаг, прижимаясь лбом к ладоням и крепко жмурясь. Костюм по возможности позволяет ей не думать о жажде и голоде, но в это мгновение она внезапно понимает, что невероятно сильно хочет пить — сухие, потрескавшиеся губы начинают дрожать от слёз. — Не мучай меня больше, не приходи. Скажи Бражнику, что если я умру, он ничего не получит, а я не продержусь так ещё столько же, сколько я тут нахожусь. Скажи ему, что он проиграл. — Он не позволит тебе умереть, — спокойно произносит Феликс, и от этого спокойного тона у Ледибаг мурашки бегут по коже. Ей хочется вжаться в стену, стать её частью, остаться камнем в стене — пусть он бросит её, пусть он превратит её в крошку, в пыль, только перестанет говорить такие вещи. — Ты не умрешь. Ледибаг медленно поднимает голову и все-таки встречается с ним взглядом. Она не понимает его и никогда не поймёт. Не хочет понимать. Он враг ей лишь потому, что она здесь, а он — по ту сторону стены. Она не должна доверять ему, даже если очень хочет хоть чьего-то присутствия — она не может сдаться, ради Нуара. Ради Нуара. — Пусть он катится к черту, — чётко, выделяя каждое слово, говорит Ледибаг и улыбается дрожащими губами. Пусть катится туда, откуда пришёл. Она не хочет больше никого видеть, присутствие Феликса причиняет ей боль, почти физическую. Она хочет свободы, но ещё больше она хочет, чтобы никто не лез ей в душу. Её тело может быть сковано, но дух — никогда. Феликс ещё какое-то время смотрит на нее, но Ледибаг больше не обращает на него внимания. Старается не обращать. Старается вернуться назад в свой разум, где ничто не может поколебать её. И ошибается, ощущая, что делает шаг к пропасти. Мысли скачут, словно безумные, перелетают от категорического «нет» к страстному желанию сказать «да». Она так хочет довериться Феликсу, даже зная, что не может этого сделать, даже зная, что он обманывает её, говоря так ласково. Ей кажется, что либо это, либо она разобьёт себе голову о стену. Но и тогда её просто переместят в комнату с мягкими стенами, свяжут, наденут смирительную рубашку… От этой мысли Ледибаг передергивает. Оказаться скованной, без возможности ходить, без возможности вдохнуть полной грудью — она не представляет ничего ужаснее в этом заточении. Даже пытки были бы лучше. Она не помнит, как Феликс уходит. Она проваливается в сон — липкий и бессмысленный, больше похожий на галлюцинации. Она видит прямо перед собой Нуара, он сидит и просто смотрит на неё. Возможно, он осуждает её или о чем-то хочет предупредить? Ледибаг хочет крикнуть ему, чтобы он бежал, чтобы он отдал талисман, потому что не обязательно страдать им обоим, но не может произнести ни слова. Ей страшно, невыносимо, до кома в горле — она просыпается в одиночестве, кожа и волосы мокрые от липкого пота, а сердце колотится так, что, кажется, выпрыгнет в любой момент. Она думает, что неплохо было бы, если бы это действительно было так, но сердце, как назло, успокаивается. Ледибаг снова обходит всю комнату, пытаясь понять, был ли здесь Нуар, в который раз обшаривает стены — не может вспомнить, откуда заходил Феликс. Кажется, она не видела — да, точно. Ей нужно сесть в одном месте и ждать, когда он придет, а потом попытаться понять, как отсюда выйти. Мысли путаются и кажутся вязкими, и она начинает бояться, что сходит с ума — должно быть, так и есть. Она думает, что даже в безумии должна помнить, почему она здесь, пока занимает место в углу и подтягивает к себе ноги; вновь проваливается в какое-то темное небытие, но какое-то время ничего не видит — благословение свыше. Темнота сменяется неясными картинками: её прошлое, она без костюма, она Маринетт — объятия с Адрианом, Алья и Нино смеются… Так хорошо, что даже больно. Она открывает глаза вновь, потому что чувствует на своих губах влагу. Феликс склоняется над ней и ведёт кончиком важного платка по её лицу. Ледибаг ловит языком прохладные капли, и Феликс даёт ей сделать глоток. Ей хочется плакать от облегчения и несвободы. — Я же просила больше не приходить, — хрипит Ледибаг, пытаясь сесть прямо. Феликс помогает ей, а у неё даже нет сил сопротивляться. Голова гудит, как и всегда после очень долгого сна. — Я хотел помочь тебе, — мягко говорит Феликс. — Тебе снилось что-то плохое. — Это не твоё дело, — Ледибаг отталкивает от себя его руку, когда он тянется к её лицу снова. Она смотрит ему прямо в глаза и понимает, что он улыбается. — Тебе кажется это забавным? — Ты знаешь, что собаки считаются очень преданными существами? Ледибаг на мгновение теряется, пытаясь понять, что он имеет в виду. — Что ж, кажется, ты развеял этот стереотип, — бормочет она потрескавшимися губами и коротко, бегло осматривает помещение, пытаясь понять, не осталась ли приоткрыта дверь или, может быть, откуда-то льется полоска света, напоминая, что они все еще в реальном мире, но нет ни того, ни другого. Феликс закрыт здесь вместе с ней. — Хочешь знать, как я прихожу сюда? — спрашивает Феликс, поняв смысл её взгляда. Ледибаг смотрит в область его шеи, не желая больше видеть его глаза, в которых она теряется, не способная найти правду. — Тебе это ничем не поможет, даже если ты выйдешь. Ледибаг ничего ему не отвечает. Она думает, что пыталась бы выйти отсюда, даже если там за дверью глухая стена, даже если там лабиринты, даже если там сотня охранников или пропасть. Всё, что угодно лучше, чем оставаться здесь. — Думаешь, ты есть в его плане? — Ледибаг мутно улыбается, коротко, устало, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли. — По-твоему, он подумает о тебе? Тебя может стереть из реальности в мгновение ока, а ты помогаешь ему? — Я хочу помочь тебе, — заявляет Феликс, и Ледибаг, не сдержавшись, фыркает. — Просто дай мне время. — Разве он не слушает нас прямо сейчас? Не следит за нами? Не он говорит тебе говорить то, что ты говоришь? Так с чего бы мне тебе верить? — усмехается Ледибаг, не заботясь о том, насколько безумно это выглядит со стороны. Ей все равно, что подумает о ней Феликс, она даже хочет, чтобы он начал её бояться, но, конечно, этого не происходит. Ему нечего бояться, потому что это она пленница, а не он. — А у тебя есть выбор? — У меня есть выбор, — кивает она. — Кое-что вам не удастся у меня отобрать. — Я не враг тебе, Маринетт, — он гладит её по волосам, перебирая пряди, и она до боли сжимает челюсть, чтобы не схватить его за руку и не сломать пальцы. Или прижать к себе еще сильнее. — Придёт день, и ты поймёшь это. — Я. Сказала. Вышел. Отсюда, — почти цедит она сквозь зубы, а в следующее мгновение Феликс послушно отстраняется, поднимаясь на ноги. — Я оставлю тебе воду, хорошо? — Мне всё равно, — огрызается она по наитию, дергаясь в сторону. Она даже хочет, чтобы он забрал её, тогда его будет легче ненавидеть. Он ничего не отвечает, а она смотрит, смотрит на него так внимательно, как только может, стараясь даже не моргать. Как-то же он сюда попадает, это ведь не проекция, не её фантазия. Феликс поднимается на ноги и идёт к противоположной стене. Перед ним открывается дверь, как в супермаркете — просто выезжает в сторону; Ледибаг делает отчаянный прыжок, собираясь вырубить Феликса, но он уже выходит, неестественно ловко увернувшись. Дверь закрывается так быстро, что Ледибаг не успевает даже подставить руку. Из её горла вырывается хриплый рык, и она несколько раз ударяет ладонью в стену, будто это поможет открыть дверь снова. Ей противно от самого факта этой беспомощности, от того, что она совершенно ничего не может сделать, что даже открыть дверь ей не по силам — и сопротивляться Феликсу у неё тоже получается все хуже и хуже, словно она сдаёт одну оборону за другой. Всё, что она может — просто кричать, но даже это получается у неё кое-как. Она не отдаст талисман, она не позволит ему себя сломить, не выйдет отсюда побежденной, и даже если он правда хочет ей помочь, она не хочет в это верить, потому что вера — один шаг к падению сопротивления. Еще несколько дней, которые она практически не помнит, проходят вспышками — ей кажется, что в комнату заходит Бражник, использует на ней талисманы, пытается заставить снять серьги, манипулирует, угрожает, практически пытает, но она как через пелену слышит свой собственный голос, который умоляет ее раз за разом сопротивляться и отказывать, и под конец этой муторной бесконечной карусели она уже даже не понимает, что реальность, а что — ее больные фантазии. Ей просто хочется, чтобы все закончилось, и в какое-то мгновение она даже внезапно думает, что согласна, чтобы это закончилось никак — чтобы Бражник победил, но только бы ее выпустили отсюда. Пусть Феликс приходит, она отдаст ему все, что он попросит, ей уже почти… Ледибаг резко распахивает глаза, шумно вбирая воздух в легкие, и садится, панически ощущая, как на сознание, болезненно пульсирующее, давят мысли — сотни мыслей, ее, чужие — она не понимает, кому они принадлежат, но они такие громкие, что ей почти хочется кричать, умоляя их замолчать. Она стискивает ладони на висках и сцепляет зубы, заставляя себя держаться. Она напевает про себя песенку — считалочку, которую напевали они с Нино, убеждая друг друга, что таким образом преодолеют все страхи, — надеясь заглушить голоса в своей голове. Она заставляет себя почти кричать, чтобы не слышать, не чувствовать, не отдаваться этому ощущению, болезненно-резко пронзающему виски. Твои глаза не видят свет, Она думает о том, как они с Нино бегали наперегонки и стучали в каждую дверь на улице. Конечно, в конце концов кого-то ловили. Столько криков… Они никогда не сдавались и пытались вырваться до последнего. Она не может подвести их сейчас. Что сказали бы маленькие Маринетт и Нино, если бы узнали, что она хочет уничтожить их прошлое? Она чувствует, как медленно сходит с ума, потому что следующая мысль — все это совершенно бессмысленно, они никогда не узнают, они ничего не скажут, потому что давно выросли, потому что маленькая Маринетт сейчас заперта здесь вместе с ней и вряд ли когда-нибудь вернется домой. А Мэри в тьме — сокрыла след, Ведь не может быть так, чтобы все было уничтожено. Если она согласится, она, возможно, сможет увидеть улыбку Адриана и Альи снова. Она вспоминает их объятия — они бы не позволили ей сдаться, они всегда считали ее сильнее, чем она есть на самом деле. Даст ли Бражник ей время, чтобы обнять снова родителей? Но зачем ему это, ему все равно на то, что она может чувствовать. Ее разум кажется кораблем, который терпит крушение. Ты здесь останешься навек, Мама и папа, должно быть, сходят с ума. Ледибаг жмурится и трет виски, снова и снова, а строчка в ее голове кажется насмешкой. Если она согласится, она уймет их тревогу и страхи. Боже мой, как она могла довериться не тому, как она могла проиграть? Ведь ты уже не человек. Феликс отобрал у нее все. От Бражника она этого ждала, от Феликса, даже зная, какой он — нет. Но ведь она думала, что это Адриан… Всё же, хорошо, что это не он, иначе бы она это не перенесла. Она чувствует себя пустой. Голоса в голове почти успокаиваются, но в висках бьется лишь одна надежда — желание, чтобы Феликс в этот раз ее не обманул. Единственный раз. И тогда она готова пойти на риск — снова, но уже по своей воле. Единственная мысль, следующая после той, которая забирает все надежды, это — Пожалуйста, просто позволь мне доверять тебе. Я боюсь ошибиться, не используй мои слабости, помоги мне, спаси меня, я хочу тебе верить больше всего на свете именно сейчас, когда больше ничего не остается. Просто можно я буду тебе доверять?.. Она не чувствует ничего, кроме его руки на своем лице, прикосновение кожи к коже — самое далекое для нее теперь чувство после всего того, что она перенесла здесь. Он ее почти приручил, у него почти получилось — краем сознания она понимает, что это ловушка, понимает, но делает шаг, потому что нет дороги ни назад, ни в сторону, а она уже просто не в силах оставаться на месте. Феликс гладит ее щеки, виски, лоб, губы, что-то говорит, но она почти не слышит за эхом нежелания воспринимать реальность — в какое-то мгновение она думает, что ей будет проще умереть. Если она погибнет, у мира больше не будет талисмана Ледибаг? Она не помнит, но Бражнику он точно не достанется — возможно, появится в каком-то другом месте, новом, надежно спрятанный. Она не помнит, что говорила Тикки. Совсем не помнит. — Ты так устала… — слышит она мягкий шепот и устало прижимается горящим виском к прохладной ладони. Она устала. Верно. — Позволь мне помочь тебе, — ласково говорит Феликс и целует ее в лоб. Ледибаг хватается за его плечи и сжимает в пальцах ткань рубашки. Ничего не чувствует, пустота, лишь прикосновение его губ к её лицу. Она хочет попросить его её спасти. Она хочет послать его к черту. Она хочет прижать его к себе, чтобы никогда не оставаться больше одной. — Ты не можешь мне помочь, — говорит Ледибаг едва ворочающимся языком, и добавляет еле слышным шепотом: — Помоги… — Скоро все закончится, — он гладит её по волосам и шее. — Ты устала, тебе нужно отдохнуть. Если ты снимешь серьги, пока я здесь, он не доберётся до тебя. Это почти смешно. Это так нелепо, так глупо звучит, что в висках у Ледибаг как будто стреляет, и реальность резко прорывается в её разум, больно, неприятно, с горечью, она чувствует привкус жженного сахара на языке, воды с привкусом сырой мяты и ветра. Ветра с самой вышины Эйфелевой башни. Им её не обмануть, никогда не обмануть, в неё верит слишком много людей. — К-какой же ты… — Ледибаг усмехается, опуская голову, а в следующее мгновение находит себя слабо отталкивающей, почти невесомо от усталости и обезвоживания, Феликса в другую сторону. Жалкий… Думает, доведёт ее до бессознательного сознания, и она отдаст талисман? Она скорее умрет, чем снова ему поверит… У неё нет сил произносить это вслух. Феликс тоже молчит, но она и не ждёт от него никакого ответа — это тоже почти глупо, на самом деле, потому что это похоже на замкнутый круг, по которому она бежит бесконечно, не переставая, как качается маятник вечного двигателя. Если закрыть глаза и крепко зажмуриться, можно представить, что сейчас ночь, а она снова прячется от Нуара за дымовой трубой дома в третьем округе, потому что они поспорили на его хвост, что у него нет кошачьего обоняния. Если закрыть глаза, можно представить, что она не проиграла. — Я хочу, чтобы тебе стало легче, — шепчет вдруг Феликс, когда Ледибаг успевает о нем забыть. Она вяло приоткрывает веки и встречается с ним глазами. — Я хочу, чтобы нам всем стало легче, проще. Я хочу, чтобы ты перестала мучить себя просто так. Всегда есть иной выход. — Это не ты, — отвечает Ледибаг. — Что? — Не ты — мой иной выход, — она отворачивается обратно, не чувствуя в себе сил даже для такого маленького действия, даже для того, чтобы в следующий раз снова открыть глаза. — Никто не получит серьги, пока я жива. Она не смотрит на Феликса, не видит в этом смысла, не хочет понимать его, не хочет думать о том, что он может быть прав. Она не предаст ни парижан, которых вызвалась защищать, ни Тикки, ни Нуара, ни мастера Фу. Она пообещала, что не отступит, что не позволит руке Бражника коснуться талисманов, и как бы сильно ей не хотелось, она не может позволить себе слабость, не может понадеяться, что Нуар не сломался, как она. Ледибаг не станет его за это винить, но сама себе позволить это не может. — Это глупо, — говорит Феликс довольно мягким тоном. — Кто оценит твоё упрямство? Кому это нужно? — Кому-то нужно, — еле слышно бормочет Ледибаг, отвечая чисто из желания оставить за собой последнее слово. Сил говорить остаётся все меньше и меньше. — Не твоё дело. — Как раз мне одному и есть до тебя дело, как ты не понимаешь? — Феликс касается её плеча, и Ледибаг поднимает на него мутный взгляд. — Парижане первыми бросили бы в тебя камень, как только бы ты победила. Ты стала бы их следующим врагом. Думаешь, они были бы тебе благодарны? Нет, им все равно, им нет никакого дела ни до чего, кроме как до собственных жизней, и им плевать, какого носителя талисмана ненавидеть. Вот каких людей и вот какой мир ты пытаешься защитить. — Что ты знаешь о мире, в котором тебя никогда не было? — Что ты хочешь сказать? Ледибаг пожимает плечом, почти не сдвинув его, и коротко усмехается. Она едва-едва щурится, пытаясь сфокусировать на нем взгляд, но даже не понимает, почему ей так важно посмотреть на него более осознанно, чем прежде. — А что ты хочешь услышать? Ей все равно, будет ли кто-то ей благодарен — дело совсем не в благодарности и не в том, как люди отреагировали бы — это зона их ответственности и она ей неподвластна. Её ответственность — сохранить совесть и не продаться за обещания лучшего, потому что как только она снимет серьги, уже никогда и ничего для этого мира «лучше» не будет. — Хочу услышать, что ты перестанешь над собой издеваться, — говорит Феликс и гладит её по волосам. Ледибаг не отстраняется, даже напрягаясь всем телом. Ей все равно, что сделает Феликс, все равно, хуже уже не станет, главное, что он никогда не сможет забрать серьги, что бы ни случилось. Она не пустит его ни в свою голову, ни в свою душу, предательски дрожащую, когда он гладит её, изголодавшуюся по ласке, по щеке. — Хочу, чтобы ты сказала, что забыла о своём выдуманном долге, и готова расстаться с талисманом ради собственной безопасности, — Феликс снова садится перед ней на корточки и заставляет на себя смотреть. — Я помогу тебе, Маринетт. Ты больше никогда не увидишь эти стены, если согласишься. — Ты тоже. — Мне и не нужно, — говорит Феликс. Ледибаг коротко усмехается и качает головой, пытаясь подавить щекочущий горло смех. На это у неё нет сил. — Ты и не сможешь. У тебя этой жизни больше не будет, — говорит Ледибаг. — И у меня тоже. Бражник рассказал тебе, зачем ему нужны талисманы и как они работают? — Я знаю, что будет, — соглашается Феликс, и Ледибаг громко фыркает, откидывая назад голову, к стене, прижимаясь к ней затылком и крепко жмурясь — так сильно, чтобы не видеть его лица и даже цветных пятен, появляющихся от голода. — Маринетт… — она уже даже не сопротивляется, когда он тянет её к себе за плечи и обнимает. Она чувствует его дыхание на своей шее, когда касается щекой его щеки. Ей уже почти все равно, потому что его руки такие тёплые, а объятия такие крепкие, что она уже даже почти не думает. — Даже если он загадает желание… Никто не вспомнит об этом потом. Я тебе обещаю. — Он будет помнить, — бормочет Ледибаг еле слышно, почти касаясь губами его кожи над воротником рубашки и так и не открывая глаза — рука Феликса невесомо касается её руки. — И ты, раз ты с ним заодно. А я, может, и не буду помнить, но на уровне подсознания буду знать, что это я… Я подвела вас всех. — Кто сказал, что тот мир будет хуже этого? — говорит Феликс. Он гладит её пальцы, нежно перебирает, касается так, что ей становится плохо от чувства всепоглощающего одиночества и потери — она знает, больше никто так к ней не прикоснется и она не выйдет отсюда в своём сознании, в свою реальность, в мир, перед которым она не в ответе за то, что с ним стало. — Тебя все равно не должно было быть здесь. Ледибаг замирает. Весь её мир заполняет биение сердца — оно колотится в ушах набатом. Больше она не чувствует ничего, даже касаний его пальцев, даже губ, прижимающихся к её виску. Она слышит, как ломается изнутри, как трещит по швам, и не хочет спастись. — Неужели? — едва размыкая губы, спрашивает Ледибаг. Перед закрытыми глазами мелькают кровавые мушки, а во рту неприятный железный привкус. — И где же я должна быть? — Там, где тебя любят, — он касается пальцами её волос, проводит по шее, и Ледибаг опускает голову ему на плечо, упираясь в него лбом. Феликс распускает её волосы и гладит затылок. — Никто не осудит тебя, если ты хоть один раз выберешь себя. А я помогу тебе. Она не понимает, о чем он говорит. Как он может помочь ей, если её не будет? Если мир изменится? Если тысячи судеб изменятся — все во вселенной результат случайности, и каждое мгновение может стать иным, если изменится хоть одна деталь. Ледибаг не хочет предаваться философским размышлениям о том, что ни для кого это не будет трагедией, ведь никто не узнает, что что-то поменялось. Как бы ни было, дело не в философии, а в том, что ничего для души и сознания не проходит бесследно. Ледибаг — Маринетт — очень хочет согласиться с Феликсом, признаться, что хочет выбрать себя, потому что ей больно, плохо, она хочет пить и снять костюм, лечь в кровать, обнять маму, закрыть глаза и не думать о том, что ей нужно спасти мир. Очень хочет, но не может, ее кидает в жар от одной этой мысли — сейчас не тот момент, когда она должна выбрать себя. — Ты не сможешь, — устало говорит Ледибаг. — Ты правда думаешь, что я куплюсь на обещание любви? С теми, кого любят, так не поступают. Ледибаг говорит это и сама же себе не верит. Поступают. Ещё как поступают. Поступают ещё хуже, чем со своими жертвами те, кто честно назначает их врагами. Любимых убивают все, но не всем выносят приговор, писал Уайльд на ледяных стенах Редингской тюрьмы, и умирал, потому что был достаточно смел, чтобы любить. Ледибаг не чувствует себя смелой, и она не готова признать, что Феликс может быть её Бози. И жить ради него не готова, поступившись своей совестью. — Ты могла бы попробовать, — Феликс проводит рукой по её шее сзади, и Ледибаг закидывает назад голову. — Подумай, сколько раз переписывали реальность, а ты об этом даже не знаешь? Может, и при тебе такое уже было? — Может быть, — шепчет Ледибаг устало, и Феликс стирает с края её маски слёзы. — Но тогда я не была ответственна за это, понимаешь? — она не знает, почему спрашивает, но находит, что очень хочет, чтобы он понимал. — Понимаю. Феликс смотрит на неё таким взглядом, будто она имеет значение — много и много больше, чем её серьги. Это бьёт наотмашь и выбивает дух, она уже не помнит, за что обвиняла его, за что ненавидела, поэтому, когда он наклоняется к ней, с безумно усталым вздохом прислоняясь губами к её щеке, может только закрыть глаза и поднять подбородок ему навстречу. Это как ловить капли воды, или подставлять лицо солнцу, или даже просто любить дышать — Ледибаг и не осознает, что делает, и не думает, что должна, потому что это похоже на её спасение, но другое, в этом ей не приходится жертвовать собой и снимать талисман, чтобы почувствовать себя свободной. Феликс целует её в губы, коротко, едва касаясь, ведёт поцелуем по коже выше, целует под глазом, в лоб, в подбородок, такими же усталыми поцелуями, как будто они для них данность. В моменте Ледибаг кажется, что целует не её — кого-то другого, кого очень сильно любят, намного сильнее, чем могли бы полюбить её или она сама могла бы, но не отторгает это осознание, принимая его и позволяя себе раствориться в — чужой — любви. Она все равно желает этот поцелуй. Ледибаг желает ощутить эту любовь, такую яркую, что она почти прогоняет её одиночество; она хватается за неё, крепко-крепко, прижимает к себе — в физическом мире же она цепляется за его запястья, сжимает их со всей доступной силой, но не может заставить себя оттолкнуть его руки. Все, чего она желает — быть настоящей. Просто начать существовать. Её ведь никогда не было вне костюма, даже когда она была самой собой. Сейчас, когда он целует ее, ей кажется, что так и нужно, ей кажется, что она должна была здесь оказаться, что он спасёт её. Действительно спасёт, на совсем ином уровне — спасёт её душу. Ледибаг становится страшно, кажется, впервые так сильно, потому что теперь у неё есть надежда, и она больше не хочет, чтобы все заканчивалось так, чтобы она не успела даже начать жить прежде, чем отдала бы жизнь за долг, который она даже не хотела когда-то на себя брать. Он отстраняется, когда она издает тихий отчаянный стон. — Если я сниму их, — говорит Ледибаг дрожащим голосом, — я погибну. — Зато сможешь начать все с чистого листа, — Феликс гладит её по лицу. — Не бойся, я буду с тобой. Это не твоя вина, Маринетт, ты всего лишь человек. Может быть, так и нужно? Чтобы загадали желание. — Может быть, — бормочет Ледибаг, снова закрывая глаза, и Феликс убирает со лба её чёлку, приглаживая её назад. — Что бы ты загадал? — Что? — Если бы у тебя были талисманы, — повторяет она, разделяя слова, и снова медленно поднимая веки, — что бы ты загадал? Феликс молчит несколько мгновений, продолжая касаться теплыми ладонями её лица, прежде чем наконец ответить: — Я бы загадал мир, в котором тебе бы не пришлось делать этот выбор и задавать этих вопросов. Ледибаг через силу смеется, но тут же замолкает, потому что это больно. И потому что она так давно не слышала свой смех, что он кажется неправильным. Она не должна смеяться, больше не должна. Ей горько от этой мысли и так хочется сказать Феликсу «да» хотя бы ради того, чтобы освободиться от этого бремени, что она почти касается нёба языком. — Странный выбор, — вместо согласия говорит Ледибаг. — Ты можешь получить что угодно, но стал бы тратить желание на меня. Почему бы тебе тогда просто меня отсюда не выпустить? — Выпущу, — Феликс смотрит ей в глаза, и Ледибаг непонимающе замирает. — Выпущу, но для этого мне нужно, чтобы ты сняла серьги. Тогда у тебя будет шанс сбежать, а Бражник… Он мне доверяет, и мне будет проще от него уйти. Ледибаг касается кончиками пальцев серьги. Осторожно гладит — они немного тёплые. Она по привычке представляет, что это так проявляется Тикки, её жизнь, и остро чувствует, что готова предать её. И это пугает. Она думает о том, что Феликс достаточно хитер, чтобы скрыть от Бражника талисманы, но понимает, что и сам он ими действительно воспользуется. Она думает — он помогает Бражнику не просто так, он ждёт момент, чтобы обезвредить его и забрать их себе. Какая разница, у кого они будут? Лучше уж Феликс, чем тот, кто столько времени пытался разрушать Париж. — А почему я должна доверять тебе, если знаю, что ты готов предать чужое доверие? — спрашивает Ледибаг, бессильно опуская руку. — Ты ведь уже однажды меня предал. — В отличие от Бражника, Маринетт, я понимаю, что ты мне ничего не должна, — Феликс улыбается довольно внезапно, горько и коротко, но эта улыбка навсегда отпечатывается у неё в памяти. — Я просто хочу, чтобы мы все чувствовали себя в порядке, а ты этого заслуживаешь больше всего. Я хочу помочь, и я знаю, что я предал твоё доверие, но для меня… Для меня нет ничего дороже семьи, в тот момент это играло для меня роль. Сейчас — ты. Ледибаг все ещё не понимает его, но ей так хочется верить. Она как будто целую вечность спала, как будто вся её жизнь была ложью, как будто все могло бы быть иначе, просто она не пыталась даже попробовать. Она никогда не стала бы той, кто использует талисманы ради себя, но сейчас ей до слез хочется сдаться. Никто и никогда не узнает, что это она, никто и не поймёт — это невозможно. Сможет ли она жить с половинкой души? Наверняка сможет, ведь кто-то живёт совсем без неё. — Почему? — шепчет Ледибаг. Феликс довольно долго смотрит на нее серьёзным, грустным взглядом. — Потому что ты важна мне. Важнее всех на свете, — говорит он наконец, поглаживая пальцами её щеки. — Если бы у нас было больше времени, ты бы узнала это иначе. Но у них нет времени. Нет даже немного. Ледибаг не знает, сколько она здесь, не уверена в том, что знает, кто она, была ли она вообще когда-то человеком, и ей очень-очень нужно это время, которое ускользает сквозь пальцы, стоит только ей попытаться его понять. Если бы у них было больше времени, она поверила бы, что он любит её. Если бы у них было больше времени, она не оставалась бы в этой комнате, запертая не только снаружи, но и изнутри. Если бы она могла ему довериться… Ледибаг склоняет голову следом за руками Феликса, — он гладит её с невероятной нежностью, он гладит её так, словно она фарфор, созданный на рубеже тысячелетий, словно ничего драгоценнее для него нет, и Ледибаг верит ему в этот миг, верит, как никогда и никому прежде, потому что у неё нет выбора. Она чувствует, как сходит с ума, медленно, болезненно, как переворачиваются в её голове ориентиры. Она сходит с ума, она не может больше быть одна, она не может больше ничего не чувствовать — её скованное костюмом тело задыхается. Она ведь не сможет без костюма, она точно знает, даже так она чувствует голод, даже так жажда и усталость раздирают её на части. Она заперта в своём сознании, но даже так знает, что её тело слишком слабо без волшебного действия талисмана. — Я хочу тебе доверять, — говорит Ледибаг и снова плачет. Феликс целует ее лицо, медленно, вдумчиво, касаясь каждого кусочка открытой кожи. Он целует ее, словно это и правда имеет для него значение. — Но то, что ты делаешь, ужасно. — Это ради твоего блага, я никогда не поступил бы во вред тебе, — Феликс гладит ее волосы, снова целует. Ледибаг не отвечает, у неё нет сил, но и не отталкивает, и ему этого достаточно. — Когда ты отдашь мне серьги, все закончится. Ты будешь в новом мире, в мире лучше, там, где тебя будут ценить, где ты никогда не будешь стоять перед таким выбором. Ледибаг хочет этого больше всего на свете. Даже больше, чем проснуться в своей комнате тринадцатилетней девочкой и понять, что это все сон, потому что иначе ей пришлось бы признать, что и все хорошее, что принёс ей талисман, тоже всего лишь фантазия. — Что стало с Нуаром? — она спрашивает это прежде, чем сама успевает понять, и они оба замирают. Феликс касается уголка ее губ последним поцелуем и отстраняется, глядя прямо в глаза. — Он всегда был чуть более безрассуден, чем ты, — говорит Феликс. — Не выдержал, использовал катаклизм, и защита спала. С ним все хорошо, поверь. Бражник никогда не стал бы им рисковать, теперь, когда знает, кто под маской. Ледибаг смотрит на него, окунаясь в облегчение такой силы, что ей снова хочется плакать. Она видит, Феликс не лжет, не пытается выкрутиться, не утаивает правду. Талисман у Бражника, но Нуар в безопасности, а это все, что она хочет знать. Кто бы ни был под маской, видимо, он дорог Бражнику — так звучат слова Феликса, и это к лучшему. Ледибаг уверена, что им не обязательно погибать вдвоем. Предательский голос в голове шепчет, что и ей тоже не обязательно, что это глупо, что Феликс прав, и Вселенная могла быть переписана десятки, сотни раз. И что то, чего не должно произойти, не происходит. Ледибаг знает, что это сознание её подводит, но может ли она что-то с этим сделать? Едва ли. Не хочет. Не думает, что это имеет смысл. Ей нужно оправдать собственные чувства, а для этого надо куда больше, чем она способна придумать. — Хорошо, это хорошо, — бормочет Ледибаг и снова сжимает запястья Феликса. — Ты ведь позаботишься о нем тоже? — Да. Ледибаг думает, что ей, в общем-то, не остаётся больше ничего. Что, если её талисман тогда, перед битвой, дав ей билет на поезд, намекал именно на этот риск — на доверие сейчас? Возможно, талисман хотел ей сказать, что довериться она должна будет дважды? Она почти не думает о его мотивах, когда тянется к серьгам, чувствует только усталость, и пустоту, и желание — огромное желание, чтобы все это поскорее закончилось. И началось с начала. Все получится, если она рискнет ещё раз, а если нет — никто не узнает об этом. Верно?.. — Спасибо, Маринетт, спасибо, — шепчет Феликс, обнимая её лицо ладонями и целуя коротким, спокойным поцелуем губы, и Ледибаг думает… Думает, что за это, пожалуй, в самом деле можно рискнуть. И снимает талисман. Она думает, что это будет похоже на взрыв, на очень сильную боль, когда к ней вернутся все физически ощущения, но не чувствует ничего совсем. Словно перекрыли кислород, словно наступила тишина — глубокая тишина внутри её тела, к которой она не была готова. Маринетт вкладывает серёжки в руку Феликса и сжимает пальцами свое запястье, пытаясь понять, жива ли она все ещё, и вновь поднимает голову. Смотрит Феликсу прямо в глаза. Она готова ко всему, ей так кажется. Она очень хочет, чтобы все это закончилось, она очень устала и больше не видит ни в чем смысла. Те, кого она любит, в безопасности, а уже не ей придётся мириться с тем, как она поступила — и не ей нести на себе груз ответственности. Она даже об этом не узнает. Ей не легче от этой мысли, но это как будто оправдывает то, что она совершает. Маринетт находит взглядом Тикки, но тут же отворачивается. Квами ничего не говорит ей, она слишком истощена и почти лежит на ладони у Феликса. Она хочет извиниться, но знает, что не сможет никогда, и повторяет себе раз за разом, что это для их блага, что так будет лучше, что к этому все и шло — так и должно было быть, иначе она никогда не оказалась бы здесь. — Что теперь? — еле-еле спрашивает Маринетт, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми. — Я… — Феликс внезапно осекается, сжимая пальцами серьги и прижимая их к себе. Маринетт смотрит на него с почти безэмоциональным пониманием. — Я выйду первым, потом ты. Я оставлю дверь открытой, отвлеку его на себя, а ты сворачивай налево. Сможешь встать? Маринетт пожимает плечами. Она не уверена, что ей стоит вставать. Не уверена, что в этом есть хоть какой-то смысл, и, тем не менее, делает над собой усилие и выпрямляется, опираясь на стену. Перед глазами темно — она быстро-быстро моргает, пытаясь прийти в себя. От усталости и голода она едва соображает, и все же чувство понимания охватывает её с головой. — Прежде, чем ты уйдёшь… — говорит Маринетт, но никак не может закончить фразу. Феликс понимает её сразу, и это то, ради чего она готова снова сделать свой выбор — точно такой же. Никто прежде не понимал её так хорошо, как он. Феликс касается её губ спокойным, нежным поцелуем, и Маринетт закрывает глаза. Он растворяется в пустоте, в холоде, и когда она смотрит в следующий раз, Феликса перед ней уже нет. Он стоит в дверном проёме, крепко сжимая в пальцах талисманы, и смотрит на неё. Этот короткий миг кажется Маринетт прощанием, но она все равно делает к нему несколько шагов, до конца играя свою роль. Он отвлекает Бражника на себя, она сворачивает налево. Так они договорились. Феликс быстро кивает ей и исчезает в тёмном дверном проёме, оставив дверь открытой, как и обещал. Это почти игра. Или она и есть. В любом случае, Маринетт понимает, что это конец для неё — даже если Феликс не лжет, она все равно проиграла, раз отдала талисман. Она двигается вдоль стены, еле дыша, и наконец натыкается на дверь выхода, почти вываливается за порог и падает на колени, упираясь в лестничный пролёт на улицу ладонями. Свежий воздух кружит ей голову. Ей хочется смеяться и плакать одновременно, она чувствует себя пьяной от усталости; она дышит как можно глубже, до боли в лёгких втягивает воздух, и зачем-то считает про себя. Ничего не происходит. Она смотрит вокруг, пытаясь найти Феликса, но все перед глазами расплывается. Маринетт не понимает, что происходит, где она — она ведь не может быть в особняке Агрестов, ведь нет, она ведь не сошла с ума? — Поднимайся, — произносит вдруг взволнованный голос, хватая ее под локоть и резко ставя на ноги. Маринетт смотрит на Феликса огромными от удивления глазами. Целое мгновение ей казалось… она думала, даже знала, что он предаст её, она в это верила, когда снимала серьги, а сейчас он просто уводит её из ловушки так, будто все в порядке. Маринетт еле передвигает ногами. — Забирай их и уходи, — он пихает ей обратно в ладонь талисман, но Маринетт непонимающе замирает, делая всего лишь шаг. Феликс почти толкает ее к стене соседнего здания. — Иди! Он пойдет за мной, а ты беги… Маринетт прижимает к груди ладонь с серьгами, делает еще несколько шагов назад, все еще не понимая, почему он так на нее смотрит, почему все это так, а через мгновение срывается на бег.

***