Раздели мою грусть

      — Текилы всем, — перекрикивает омега музыку и карабкаясь по барному стулу, поддерживаемый за задницу, крепкими мужскими руками, взбирается на барную стойку.       Пьяная, яркая и довольная улыбка озаряет красивое лицо, пока стройные бёдра покачиваются из стороны в сторону в такт басам, проникающим внутрь юноши. Пальцы, окольцованные в тонкие, из белого золота изготовленные кольца, тянутся к шелковому черному чокеру на шее и, подцепляя, стягивают вещь, даря её одному из толпы наблюдающих, успевшего словить. Скини на высокой посадке идеально подчеркнули все достоинства и жадные взгляды, не стесняясь, разглядывают упругую задницу, когда её обладатель разворачивается к своим зрителям спиной, выгибается, насколько гибкость позволяет, вызывая ещё большие возгласы толпы.       Бармен подаёт шот в руки танцующего и омега залпом осушает рюмку, отбрасывая её на пол, где невинное стекло и находит свою участь. Руки задираются, а белый кроптоп поднимается ещё выше, демонстрируя то, что он единственный находится на своём обладателе.       Мин Юнги сияет во всей красе.       Он стучит каблучками лоферов по барной стойке, софиты ласкают его кожу, создавая сияние, будто он и есть — глиттер этого вечера.       — Ремня бы ему всыпать, — выдыхает тяжело альфа и поправляя наушник в ухе, в сторону барной стойки движет, пробираясь через танцующую толпу.       Он останавливается у стойки, поднимая голову вверх и видит, как десяткам открывается вид на голое тело под топом, а в правом соске штанга поблескивает, мужчина хмыкает. Юнги зачёсывает назад, выкрашенные в блонд, волосы. В клубе жарко, он взмок от танцев, шея отблеск отдаёт, сочетаясь с неоновым светом, а у Чон Чонгука, стоящего напротив него, тяжесть внизу живота нарастает. Юнги на корточки присаживается за новой рюмкой, а затем и вовсе всей задницей усаживается на стойку, не переставая двигаться в такт. Он хлопает рюмку, опуская обратно, а Чонгук ближе подходит, животом касаясь чужих коленей.       — Ещё! — смеётся Юнги звонко и стоит только голову развернуть, как он, даже будучи под градусом, словно трезвеет в секунду.       Его личный ад перед ним предстает, смотрит так, что и без ножа бы обошёлся, на кусочки одним лишь взглядом способен раскромсать. Он стоит напротив, физически на коже ощущается и Юнги клянётся, так сильно он не боится даже собственного отца.       Он бежит от него из университета, вырубает один телефон и включает второй с другой сим-картой. Пробирается по пожарным выходам и сбегает, как невольник из клетки. Но этот альфа снова победил, снова нашёл и Юнги кажется он даже сквозь пьяный дымок, чувствует как гореть задница начинает.       — Я тебя нашёл, принцесса, — старается Чонгук музыку перекричать, но Юнги и без этого услышит этот низкий голос, кажется, в любой ситуации, — Пора в замок, — подтягивает альфа его за колени со стойки и в одно движение ловко на плечо закидывает, под гул разочарованной толпы, звонко шлёпая по заднице.       — Я сам могу идти, поставь меня немедленно! — колотит кулачками спину альфы Юнги, пока его выносят из клуба, — Ч-Чон… — прижимает ко рту ладонь омега, а выпитый алкоголь даёт о себе знать в таком положении, — Я сейчас…       — Не на мой костюм, Мин Юнги, — ускоряет шаг Чонгук и выходя из здания, на ноги быстро омегу ставит. Юнги носом ночной воздух тянет, вдыхая глубоко и отворачивается от него спиной, если омеге больше не плохо физически, морально станет точно, потому что, этот альфа вызывает у Мина в любом состоянии тревогу и что удивительно — непередаваемую тягу к себе. Такую, от которой руки дрожат до кончиков пальцев, а узел внутри завязывается крепко, заставляя скрещивать ноги.       — Я всегда буду тебя находить, где бы и с кем бы ты не был, принцесса, — он в трёх шагах от Юнги, но парень, несмотря на это, чувствует, как этот голос кожу с него снимает своим властным тоном.       — Ненавижу тебя, — шепчет Юнги, которому небольшую, но всё же смелость алкоголь придаёт, — Ты мой личный надзиратель? Палач? Кто ты?        — Я, принцесса, — хмыкает Чонгук, — Твоя охрана.       — А от тебя меня кто защитит? — усмехается обречённо Мин, не смея развернуться. Так легче, так проще сказать, не видя этих темных, поглощающих в себя глаз.       — Ты потом поймёшь, что всё то, что делаю я и твой отец, для твоего же блага.        — Ну что же ты, тогда выполняй свою работу и отвези меня уже в мою клетку, — увереннее Юнги отвечает и замечая впереди стоящий Мерседес, который он проклинает во всех смыслах, как и его хозяина, шагает к нему.       На заднее сиденье приземляется и забившись в угол, к окну отворачивается. Чонгук молча садится за руль, бегло его оглядывая и заводит автомобиль, выезжая с парковки. Никто и слова не произносит, отрабатывая выученный сценарий, где Чонгук везде Юнги найдет. В клубе, в баре, в коттедже далеко за городом, в соседнем городе на вечеринке, в другой стране и даже на никому неизвестной вписке. Юнги проверял, Чонгук находил.       Мин Юнги исполнилось восемнадцать ровно пол года назад и ровно за два дня до совершеннолетия скончался его папа. День, который Юнги планировал отметить дома, создав дресс-код для входа — только в розовом, он встречал в черном, с чётным количеством цветов в руках. Он заперся в комнате после похорон и не выходил из неё месяц, столько же не открывал шторы, лежал в сумраке, пропитывая подушку слезами и только отец, у которого остался единственный сын, не давал своему чаду зачахнуть. Убегал в работу первое время, не появлялся до самой ночи, но увидев однажды Юнги, выходящим из ванной, словно призраком, с мешками под глазами и похудевшего даже не на пару килограмм, словно из своего забытья вышел. Они той ночью сидели в гостиной до самого утра и долго разговаривали. Мин Сокджин в ту ночь позволил скатиться слезам и разделить эту боль с сыном на двоих. Они стали проводить больше времени вместе, разговаривать. Боль понемногу утихала, или же они находили друг в друге утешение.       Но всё изменилось ровно месяц назад, когда Юнги увидел отца с другим омегой. Он, вернувшись с пар, прикупил их с Джином и покойным Мисоном, любимый ореховый чизкейк, хотел посидеть за чашкой чая, вспомнить счастливое время, но выронил десерт из рук, когда вошёл в кухню и увидел отца, обнимающего за талию своего секретаря, а затем, представил его Юнги, как своего нового партнёра в жизни. Омега и близко не подошёл, хлопнул дверью своей комнаты и с тех пор, чтобы не предпринимал Сокджин, даже в сторону его не смотрит.       Юнги взяла такая обида, что она выше всего встала. И главной его целью стало — причинить отцу такую же боль, поэтому следующим же вечером, омега ушёл в клуб. Он пил до утра, до ватных ног. Его привозили альфы, омеги, беты, отдавая в руки встречающей их прислуге. Сокджин понимал боль сына, не трогал его первую неделю, но когда ему лично в руки вручили недееспособное тело, посадил омегу на арест.       Юнги сбегал из дома, не ночевал, не брал трубки. Сокджин заблокировал счета, Юнги занимал у друзей, улетал в соседние города и пропадал со всех радаров. До тех самых пор, пока Мин Сокджин не приставил к нему Чон Чонгука.        — Я не могу доверить своего сына кому-то, кроме тебя, — устало потирал переносицу Джин, сжимая в руке стакан с виски, — Делай всё, что угодно, но верни мне прежнего Юнги.       — Я понял, — потушил тогда сигарету Чонгук в пепельнице и встав с кожаного диванчика, спросил лишь номер омеги.       Ровно через сутки, он привёз Юнги в особняк Минов, в чистой, новой одежде и словно только из салона красоты. Омега молча зашёл в комнату и больше не сбегал из дома. Но такое поведение продержалось неделю, пока Джин не объявил о помолвке, а Юнги снова хлопнул дверью дома, сорвавшись в клуб. Чонгук привёз его через два часа, заплаканного и пьяного, сам отвёл в ванную и ждал у двери, пока омега не выйдет. Джин ничего не говорил Чону, полностью доверяя. И, ведь, даже не предполагал, какой способ наказания выбрал альфа.       Юнги сбегал с пар, вообще не появлялся на занятиях, он снимал квартиры, закрывался там, Чонгук вскрывал замки. Везде, всегда, во все миры Мина. А позже, отшлёпывал его так сильно, что у Юнги искры из глаз летели и он ещё точно пару дней не мог спокойно сидеть.       Чонгук нашёл его впервые в Тэгу, омега тогда сбежал, нагрянул в бар, а позже в приватной комнате, сжимал подушку зубами и послушно мычал на вопросы альфы. И сколько бы попыток после этого не делал Мин Юнги, после каждой он не мог сидеть, а чужие следы ладоней с ягодиц не сходили.       Вот только, сегодня его будто и не держали. Чонсо — жених отца, перевёз вещи и они с Джином начали высылать пригласительные. Сокджин сиял неимоверно, а Юнги видеть его не хотел, клеймил предателем. Он просто собрался и покинул сегодня особняк, уехав в любимый клуб, а сейчас снова сидит на заднем сидении его мерса и беззвучно плачет, потому что обидно до сжимающего, словно колючей проволокой, кома в горле.       Чонгук размеренно ведёт машину, зачесывает рукой цвета смолы пряди назад и поглядывает в заднее зеркало, а краем уха всё же улавливает всхлип и выдыхает тяжело, в раздумья уходя.       Чон Чонгуку тридцать лет. Он начальник департамента охраны южной части Сеула, но как и многие, начинал с низких постов. Альфа работает в этой сфере уже двенадцать лет и год за годом, поднимался по карьерной лестнице всё выше, накапливая огромный багаж опыта. Работал частным охранником, телохранителем, главным над охраняемыми объектами, светился в кругах, заводил знакомства и каждое известное лицо Сеула отныне грезит о том, чтобы альфа работал на него, но Чонгук добился высот, которых хотел и его устраивает свободное распоряжение своим временем. Вот только, если бы всё шло так гладко.       Зеленый мальчишка без опыта, не мог найти работу, по абсолютно разным на то причинам, на которые ссылались потенциальные работодатели: нет опыта, слишком молод, не достаточно физически подготовлен, не разговорчив, хмур, не знает достаточное количество языков или — окончил только девять классов. Он сидел в коридоре, сжимая в руках папку с резюме и клялся уехать с концами, если его не возьмут, ведь, это было даже не двадцатое собеседование, когда перед ним остановился мальчик лет шести и мягко погладил по волосам, от чего Чонгук, уткнувшийся взглядом в пол, дёрнулся от неожиданности, поднимая резко голову. Мальчик склонил голову вбок, с интересом разглядывая его, а затем пальчиком по носу щёлкнул Чона.       — Папа мой говорит, когда ты грустишь, надо грусть разделить с кем-то и будет легче, — мальчик его с интересом разглядывал, а Чонгук и слова не мог вымолвить, — А ты грустный, так что, я пришёл делить с тобой твою грусть.       В руках этот мальчик держал шахматную доску. Он подсел рядом с Чонгуком на диванчик и высыпал фигурки, установил доску и начал их расставлять.       — Но взрослые почему-то мне не рассказывают о своей грусти, так что, я побуду рядом, поиграю с тобой, пусть тебе тогда одиноко не будет, — установил он последнюю пешку, — Твои белые, ты первый, — указал ребенок пальчиком на фигурки Чонгука и поднял на него свои сияющие глазки в ожидании.       Чонгук был изумлен. Он изумлен и по сей день, уже двенадцать лет подряд. А сейчас, везёт этого повзрослевшего мальчика на заднем сидении, который после той первой встречи его, конечно же, позабыл. Ведь, в этом салоне, только один Чонгук и не забывал никогда мальчика, изменившего его жизнь своим появлением навсегда. Чон оповещает охрану дома и двери ворот раскрываются, впуская мерседес внутрь. Альфа глушит движок, но ни один из присутствующих не выходит из машины. Он смотрит на Юнги через зеркало, не сводя глаза, а разум твердит развернуть машину и увести его к себе, укрыть от всех этих событий.       — Ненавижу тебя, — шмыгает носом Юнги, смотря на свои руки, лежащие на бедрах, — Зачем ты меня привёз сюда снова? — Чонгук поворачивается к нему корпусом, — Оставил бы в баре.       — Среди толпы, трахающих тебя в мыслях во всех позах, альф? — челюсти сжимает альфа, бровью дергает.       — Всяко лучше, чем в этой проклятой клетке, — новый поток слез стекает по щекам Юнги, когда он глаза поднимает, в них пьяный блик и столько боли, что Чонгука прошибает словно, — Года не прошло со смерти папы, — разбито улыбается Мин, — Даже года, — на шепот он переходит, чтобы скрыть дрожащий голос, — Он плакал мне в гостиной, говорил, как скучает по нему, а сейчас заводит в их спальню нового омегу! — срывается на крик Юнги.       Чонгук сглатывает, смотрит на него не моргая практически и, ведь, он должен сказать хоть что-то, только разве нужны омеге эти слова? Уж лучше, пусть он выговорится и разделит эту боль.       — Я ненавижу тебя, потому что ты один из них, тебе на меня и мои чувства так же плевать, долбанный солдафон, — грубо утирает щёки Юнги, так рьяно, что после этого следы красные остаются на коже, — И до ужаса тебя боюсь, потому что, как только я забываю, пытаюсь залить это всё в себе, ты бесцеремонно вторгаешься в мой мир и вырываешь меня из него, окуная в блядскую реальность! Боюсь, потому что ты снова в него придёшь, всё испортишь и накажешь меня! — омега громко всхлипывает и резко открывает дверь, даже опомниться Чонгуку не даёт, уносится, убегая в дом.       Альфа его взглядом провожает, глазами по салону бегает, а затем, затылком вжимается в кресло, отсчитывая до трех. Он на одном дыхании снова машину заводит и выезжая со двора, с рёвом мотора уносится прочь.       Юнги вбегает в дом, что давно уже в сон погружен и прижимая рот к ладони, бежит на второй этаж, запираясь в комнате. Он утыкается в подушку и не сдержавшись, срывается на рыдания, подушку кусает, когда взвыть в голос хочется, топит в ней лицо и просто-напросто, устав от пережитого стресса, отключается, как только сил плакать не остаётся. Юнги чувствует себя разбито, брошено и так одиноко, что будь здесь хоть полная комната людей, омега бы не заметил присутствие ни одного из них, желая окунуться в объятья только человека, на могилу которого уже полгода, приносит живые красные розы в чётном количестве.       А утром всё начнётся снова. Он будет стоять под душем до тех пор, пока вся ванная не будет в пару от пола до потолка. Высушит волосы полотенцем и густо накрасит глаза подводкой, чтобы не было видно опухших красных глаз, но сегодня не из тех дней. Сегодня Юнги выходит из ванной и натягивает чёрное худи, чёрные джинсы и такого же цвета кроссовки. Натягивает кепку с маской и выйдя из дома после полудня, когда все уже уехали, берёт такси. Заезжает в цветочную лавку и купив любимые цветы Мисона, едет дальше. Просит притормозить у высоких ворот и, пройдя охрану, по выученному пути идёт. Он идёт меж железных оградок по брусчатке, смотря лишь под ноги и через десять минут останавливается у белоснежной оградки, глубоко кланяясь.       — Здравствуй, папочка, — тихо здоровается Юнги, приспуская маску и мягко улыбается, смотря на родной лик, что наблюдает за ним с фотографии напротив. Мин Мисон 12.02.1985 — 7.03.2022. « –И я всегда разделю твою грусть, мой лучик»       Юнги роняет беззвучные слёзы каждый раз, читая её снова, а затем проходит внутрь и берёт в руки инструменты с перчатками, приводя могилу в порядок. Он вырывает сорняки, приносит воду и поливает живые цветы, а затем, кладет розы на каменную плиту, присаживается на табуретку и долго-долго молчит, рассматривая родное лицо.       Минсон скончался из-за болезни, обнаружив рак в организме слишком поздно и последние пять лет, провёл в постоянной терапии. Он исправно пил лекарства, соблюдал все предписания и за месяц до неизбежного случилось чудо — опухоли не обнаружили, Мисон чувствовал себя чудесно, а Юнги плакал от радости, когда узнал, что его папа, наконец, в ремиссии. Вот только, как оказалось уже позже, Мисон, после объявления ему приговора от врачей, их же и попросил инсценировать новость, в желании хотя бы последние дни провести так, как это было до его болезни — в счастье, рядом со своей семьёй.       Вот только, скрыть всё не получилось до конца. Погибающее здоровье дало о себе знать и он боролся за жизнь последнюю неделю, крепко держа за руку сына и мужа. Юнги не отпускал его руку, вплоть до морга, врачи с пониманием, разрешили, но дальше подростка не пустили, закрыв перед ним тяжелые двери. Для Мин Юнги тогда закрылась вся жизнь. Мисон же, заказал себе надгробие самостоятельно, зная, сильную привязанность своего чада.       Вот и сейчас, Юнги сидит, натянув капюшон до самого носа и молчит, словно чувствует здесь присутствие папы, не позволяя себе даже слово проронить. Мертвые не разговаривают, а Мин Юнги делится грустью. Молча. Как здесь ему и дозволено. Он не мог простить Мисону того, что тот скрыл, не мог смириться с тем, что он оставил омегу в этом мире без себя. А сейчас сидит, разглядывая надгробие и надеется, что мертвые ничего не слышат, потому что, если Юнги не может простить и понять отца, как это сделает Мисон?       — Пойду я, пап, пока он и в этот мой мир не вторгся, — поднимается на ноги омега и снова кланяется низко перед уходом, калитку открывает и щёлкнув ею, покидает кладбище.       Он снова вызывает такси и едет домой в желании поскорее окунуться в мир Морфея, желательно навсегда.

***

Чонгук барабанит пальцами по рулю, пока в пробке стоит, а сам не может из своей головы выкинуть этого мальчишку. За него сердце саднит, на душе кошки скребут, особенно сейчас, в такой нелёгкий период его жизни и Чон не может перейти черту работы, как бы часто того не хотелось, не может нарушить данное обещание, ведь ему, действительно, доверили Юнги и альфа приложит все усилия для того, чтобы обезопасить Мина, даже от него самого. Джин нанял Чонгука не вдаваясь в подробности прошлых должностей и даже не подразумевает, о том, кем приходился альфа, его покойному мужу и какие чувства, испытывает к его сыну.       На сидении в пакете из маркета лежит Минова любимая газировка, вместе с классическими харрибо, а пробка, наконец, начинает рассасываться и он через время сворачивает в сторону трассы, ведущей к особняку.       Юнги за задники снимает обувь и идёт в свою комнату, когда в коридоре на втором этаже, его окликает этот мерзкий, ненавистный голос.       — Юнги? — омега сжимает руки в кулаки, так же, как и челюсть, пока слышит приближающиеся шаги.       — Я у себя, — рявкает Мин и только порывается пойти дальше, как перед ним врастают словно, путь загораживая.       — Юнги, где ты был? Твой отец снова жутко переживал, — строго произносит Чонсо, а Юнги усмехается, голову поднимает и бросает на омегу уничтожающий взгляд.       — Перестань играть со мной в папочку и воспитывать, — Мин шаг влево делает, в желании обойти, но Чонсо вновь путь загораживает, — Уйди с дороги, — шипит Юнги.       — Перестань создавать проблемы уже и горевать, — усмехается омега, — Твой подростковый бунт не переубедит Джина и тебе лучше уже начать привыкать ко мне, тогда и ты, и я будем жить в мире, — шаг к Мину делает Чонсо, а Юнги отходит сразу назад.       — Я никогда тебя не признаю и ты никогда не заменишь моему отцу папу, — буравит взглядом Мин омегу, снова порываясь.       — Ему меня никто не заменит, Юнги, — блокирует путь Чонсо, — Потому что, я не болен смертельно, как твой любимый папочка, — шепчет заговорчески омега, к уху Юнги приближаясь, — К тому же, уже очень скоро подарю ему малыша и от тебя избавлюсь.       — Дрянь, — срывается Юнги и рукой замахивается, влепляя Чонсо звонкую пощечину, — И рот свой грязный больше не открывай в сторону моего папы! — выкрикивает Мин, пока омега руку к щеке прикладывает, — Ты не достоин здесь быть, не заслуживаешь, ты мерзкий, подлый и гадкий! — дверь позади открывается, — Ты никогда не будешь ему семьёй, пока я существую, потому что у моего отца уже она есть, а ты просто её жалкая ко…       — Юнги! — прерывает омегу строгий голос Джина, а Чонсо, всхлипывая, срывается к альфе в объятья, прижимаясь к груди, — Что ты себе позволяешь?       — Ты не мне этот вопрос задавай, — разворачивается Мин и морщится с картины увиденного, — А этой дряни, — словно выплевывает Юнги слова.       — Извинись, Юнги. Немедленно! — Чонсо от себя Джин отодвигает, делая шаг к сыну.       — И не подумаю, — усмехается омега, — Я шёл у себя дома, в свою комнату, он сам меня остановил и, пожалуй, я продолжу то, что хотел, — поочередно разглядывает присутствующих Мин и только разворачивается, как альфа его за локоть хватает и грубо к себе поворачивает, руку сжимая.       — Мне надоело это, Юнги, — встряхивает Джин сына, а Мин замирает, видя чистейший гнев в родных глазах, — Надоели твои выходки, переживания, поиски тебя неизвестно в каком кабаке или баре! — повышает альфа голос, а Юнги вздрагивает, — И твой эгоизм!       — Эгоизм? — выдыхает омега, — Это ты предал папу и теперь делаешь вид, что всё в порядке, будто его и не было в твоей жи…       — Юнги, Мисон умер! — выкрикивает Джин, — Он умер, Юнги! Его нет, я никого не предавал, твой папа скончался и я пытаюсь сейчас жить продолжить!       — А как мне это сделать, отец? — усмехается Юнги нервно, — Смотреть на то, как вы рожаете детей и живёте блять счастливо, как в сказке с хорошим концом? — выхватывает руку омега, отходя от отца, — Ты предатель.       — Юнги, я не могу всю жизнь носить траур по умершему мужу, — спокойнее произносит Джин, — С которым последние года был только из жалости, — добивает альфа, а Юнги, кажется слышит, как что-то внутри него даёт трещину, — Пожалуйста, я прошу тебя, дай мне быть счастливым, — делает шаг к сыну Джин, но Мин руку выставляет, отходя, — Юнги…       — Достаточно, Сокджин, — прерывает альфу низкий бархатный голос, а Джин за спину Мина заглядывает, глаза округляя, пока обладатель голоса к ним идёт.       — Чонгук? — хмурится Сокджин, а Юнги голову поворачивает, пока глаза пелена застилает.       — И ты пришёл сказать мне о счастье отца? — усмехается омега, а слёзы дорожками по щекам скатываются.       — Я пришёл тебя у него забрать, — мягко улыбается Чонгук, лицо его в руки берет и большими пальцами стирает слёзы с красивого лица, а затем отпускает, поворачивается и с размаху бьёт отца Юнги в челюсть.       Чонсо охает, подлетая к упавшему Джину, а альфа отползает, стирая с губы кровь, порывается встать, но Чонгук набигается и хватает его за ворот рубашки.       — Рискни, я тебе челюсть в секунду снесу, ни один костоправ на место не вставит, — шепчет на ухо альфе, Чон.       — Ч-Чонгук, — Юнги оцепенел и шагу не может ступить, — Чонгук, хватит.       — И молись, чтобы он тебя простил, потому что я милосерден, если милосерден он, — грубо отпускает от себя альфу Чонгук, выравниваясь.       — Что ты творишь? — повышает голос Мин, а ноги словно вросли, ни шагу ни ступить.       — Спасаю принцессу, — подходит ближе Чонгук и, не дав даже опомниться, на руки Юнги поднимает, разворачиваясь к лестнице, — Пора тебе узнать кое-что.       — Пусти! — мотает ногами Мин, но Чонгук только крепче его прижимает, — Пусти меня, немедленно! Чонгук!       Но Чонгук словно не слышит, крепко его к себе прижимает и буквально отпинывает входные двери, вынося Юнги из дома, но омегу злость берёт, он в ход зубы пускает, альфу за плечо кусает через свитер, вызывая только смех, что злит ещё больше, заставляя зубки сильнее смыкать.       — В другой атмосфере, я бы даже завёлся, — морщится Чонгук, ускоряясь, — Когда-нибудь, я тебе за это обязательно ремня дам.       Юнги кулаками по спине альфу колотит, но его, наконец, ставят на землю, пока дверь автомобиля открывают.       — Я…       — Едешь со мной, — спокойно Чонгук добавляет, не давая и слова вставить, и силой усаживает омегу в машину, туго пристёгивая, а затем, усаживается сам.       Юнги пытается отстегнуться и когда понимает, что Чонгук блок поставил, делает попытку из-под ремня вылезти, но альфа блокирует двери и выезжает со двора, на трассу сворачивая.       — Помолчи и послушай меня.       — Да пошёл ты! — выкрикивает Юнги, дёргая ремень, — Какое ты блять право имеешь меня выносить из дома и бить моего отца?! Я всё терпел, но это перебор…       — Помолчи и меня послушай, — повышает тон альфа, — Я твоего отца всё это время не трогал, потому что очень много пообещал твоему папе, в том числе и проследить за тем, чтобы ваши семейные отношения не испортились, но как вижу, никто из вас на это не настроен.       — Да кто ты? — усмехается Мин нервно, — Кому ты блять подчиняешься? Моему папе пообещал? Откуда ты, чёрт возьми, взялся и что за бред несёшь?!       — Я один из бывших подчинённых твоего папы, Юнги, — раскручивает руль альфа и скорость прибавляет, — И если ты дашь мне доехать до места, я всё тебе объясню.       — Я перегрызу тебе глотку.       — Приму смерть достойно.       Юнги к окну отворачивается, скрещивая руки на груди и больше ничего не произносит. Ни слова. Они едут в полной тишине и диком напряжении, пока Чонгук не тормозит в паркинге жилого комплекса и не просит Юнги выйти, отстегивая. Мин выходит, демонстративно хлопая дверью и идёт поодаль альфы, пока они в лифт не входят. Чонгук нажимает кнопку своего этажа и их уносит в вверх, на сорок пятый этаж. Омега через отражение на Чона глядит, словно взглядом ножи втыкает, а двери, наконец, открываются.       — Иди за мной.       — Иди нахуй, — Юнги только злость чувствует, она весь страх перед этим альфой сейчас в себя поглотила и единственное, чего хочется безумно, так это выцарапать ему глаза.       — Наказать тебя надо за такое, — поворачивается к нему Чонгук, — И хорошенько, чтобы пару дней сидеть не мог.       — Ну так вперёд, — с вызовом произносит Юнги, — Сколько мальчишек ты так наказываешь? А может, ты так просто скрываешь, что не встаёт уже давно? Так своё мужское эго удовлетворяешь?!       Чонгук язык за щёку толкает и дёргая бровью, в секунду закидывает Юнги на плечо, вынося из лифта. Вынимает ключ-карту из кармана и открывая дверь, запирает её, сворачивая к спальне, пока слышит тысячу и миллион проклятий в свой адрес.       — Не смей меня трогать! Пусти! — колотит спину альфы Юнги, но Чонгуку ни по чём, он входит в спальню и на кровать Мина бросает, нависая сверху, за запястья его к простыне прижимает.       — Не встаёт, говоришь? — усмехается Чон, а глаза его темнеют, Юнги сглатывает шумно, — Ну так, давай проверим? — вскидывает бровь альфа и резко омегу на живот переворачивает, руки снова к кровати своей прижимает, а сам к ремню тянется, вынимая из пояса и скрещивая его руки за спиной, связывает запястья.       — Ч-Чонгук, — испуганно произносит Юнги, а альфа к его джинсам тянется и в один рывок вместе с бельём вниз тянет, — Чонгук пусти!       — Ты взрослый мальчик, Юнги, — звонко шлёпает омегу Чонгук, с губ Мина стон срывается, — Нужно учиться нести ответственность за свои слова и, похоже, учить тебя, мне придётся, — снова шлёпает Чон, а Юнги лицо в простыни топит.       — Я…я со зла, — бурчит куда-то в простыни Мин, а через секунду, вскрикивает от шлепка, — Чонгук, пожалуйста, — но альфа за ремень хватается и поднимает Юна к себе, прижимая к груди.       — Юнги, мне всего тридцать и, поверь, — на ухо шепчет Чонгук, хрящик прикусывая, — У меня стоит крепче, чем у тех, кто тебя зажимал в кабинках уборных кабаков, — шлёпает альфа снова, Юнги вздрагивает, — Но раз уж тебе нужны доказательства, — усмехается Чон и прижимает руки Мина плотно к своему стояку, — Получай.       Юнги ощущает, пока Чонгук сам его ладонь на своей ширинке сжимает. Ощущает, словно камень в руках и сглатывает шумно, пока колени пусть и опираются, но дрожать начинают от манипуляций альфы. И Мин Юнги был бы идиотом, если бы всё это время не желал этого альфу, от всего того, что он с Мином творил.       Желал, но вопреки всему, боялся и ненавидел.       Ненавидел за то, что Чонгука для него наняли, боялся, потому что всё, что делал этот ненавистный альфа с ума сводило. Юнги и не заметил даже, как привык к его присутствию в своей жизни и думал лишь о том как сбежать от него, игнорируя мысли о трагедии, которая лишь в доме напоминала о себе каждую секунду.       — И что же я получу? Жалкую попытку будущего импотента? — дерзит Юнги, пока голос дрожать начинает, а Чонгук рычит словно, бросая его на кровать обратно и подтягивая задницу Мина вверх, шлёпает с такой силой, что омега вскрикивает и от крика этого, чувствует, как в горле першить начинает.       — Может, тебе рот заткнуть наконец? — к уху Юнги Чон нагибается, сжимая ягодицу в ладони.       — А голос сорвать, силёнок не хватит? — усмехается омега и шипит, когда Чонгук за хрящ его кусает.       Чонгук ремень развязывает и впивается в малиновые губы, снимая с него худи на ходу. Юнги вытаскивает свитер альфы из-под пояса и помогает избавиться от него, снова увлекаемый в страстный поцелуй. Чон стягивает, уже на коленях болтающиеся, джинсы Мина и они следом свою участь на полу находят. Омега берёт инициативу, расстёгивая брюки Чонгука в нетерпении, а альфа сам не мешкает, скидывает их с себя вместе с боксёрами и возвращает ремень в свои руки, опираясь коленями о кровать.       — Встать на колени у подножья кровати, — строгим голосом Чонгук произносит, так, что ещё немного и Юнги клянётся — от тона кончит.       — А ты поставь, — шепчет омега, смотря из-под приоткрытых ресниц.       — Чертёнок, — шепчет Чонгук и за руки его поднимает, по заднице шлёпает, разворачивает и руками о перила заставляет облокотиться, привязывает его к кровати.       Юнги подрагивает, сглатывает шумно, пока смазка нещадно стекать начинает и обещает себе держаться стойко, потому что бояться Чонгука и хотеть одновременно — феноменальное комбо. Он вздрагивает сильнее, когда чувствует, как Чонгук половинки раздвигает и прикусывает губу до крови, чувствуя, как альфа первый палец проталкивает и клянётся, до последнего, стоны сдерживать, полностью принимая условия игры.       — Каждый блядский раз, мне хотелось до крика тебя оттрахать, когда я забирал твою задницу из клубов, кишащих альфами, у которых на уме только одно.       — У тебя, ведь, тоже самое на уме, — кусает губы Юнги, чувствуя второй палец и упрямо терпит.       — Не путай меня, принцесса, — усмехается Чон, нагибаясь к уху и пальцы в костяшках сжимает, Юнги глаза закатывает, — Я тебя ни на одну ночь хочу, — мочку прикусывает, — Ни на один месяц, год или десятилетие, — третий добавляет, с губ Мина стон срывается, — На всю жизнь.       Юнги промаргивается, сжимает пальчики вокруг перила кровати и впивается ноготками, чувствуя, как Чонгук пальцы не вынимая, головку пристраивает.       — Всё еще жалкая попытка?       — Точно, не больше, — сам себе же Юнги проигрывает, когда вынимая пальцы, Чонгук его толчком одним заполняет, стон выбивая.       — Лжешь, — усмехается альфа и на шее руку сжимает несильно, делая первый толчок.       — Ни капли, — лижет пересохшие губы Мин и вскрикивает от очередного толчка.       Чонгук ни грамма нежности не добавляет, целует плечи, кусает и вбирая кожу, оставляет свои следы. Он покрывает ими все плечи, кусает между лопаток, слизывая бусины пота и в буквальном смысле, положив руки на плечи Юнги, натягивает его звонко на себя. А Юнги глаза закатывает, ноготками поверхность царапает и терзает губы, больше не сдерживаясь, не тратя силы на того, чего и смысла не имеет. Он стонет его имя в забвении и умоляет не останавливаться. Чонгук усмехается и лицо его к себе разворачивает, впиваясь в губы. Юнги стонет Чону в рот, альфа дуреет только. Он кладет свои ладони поверх рук омеги и, прижимаясь грудью к его спине, и сантиметра свободного не оставляет между ними, врываясь в чужое тело остервенело.       — Если остановишься, точно больше никогда не встанет, — шепчет Юнги, голову к Чонгуку поворачивая.       — Никогда, ни на кого, кроме тебя? — усмехается альфа в чужие губы, а Юнги ухмыляется и через секунды срывается на крики, когда Чонгук руку к его члену спускает.       Чонгук проводит большим пальцем по головке и сжимая губы на плече Юнги, кончает с ним одновременно, заполняя комнату сбитым дыханием к чертям.       Это потом он расскажет ему о том, что Мисон свой бренд полностью на Юнги переписал и о их знакомстве в коридоре за шахматами двенадцать лет назад. Потом, когда Юнги у него на груди, выдохщийся к рассвету после ласк, лежать будет, расскажет о том, что Мисон мужа тоже не любил в последнее время, узнав о измене с Чонсо ещё год назад, но жить с мужем из-за сына продолжал. Потом, после свадьбы Джина, отдаст Юнги письмо от Мисона, в котором омега попросит своего единственного сына оставаться сильным, понять отца, а Чонгук подойдет сзади, обнимет за талию, держа в руках шахматную доску и мягко на ухо произнесет:       — Я разделю с тобой твою грусть, принцесса.