Она

      «Она»       21:33 Солнце: «вот так вот просто посвящаю такое частое слово одному человеку» «потому что больше никто на это местоимение в голову не приходил»

21:34 Кот: «Есть в этом что-то романтичное»

      Вай привыкла называть Кейтлин солнцем. Алым, закатным, таким медовым, что аж во рту сахарно и вязко. На заинтересованное почему – звучащее, словно среди шелеста листьев лесных – Вай всегда отставляет от себя кружку и ребячески разводит руками; или загадочно качает головой, все таки разливая на себя остывшую, горьковатую жижу, названную чаем.       И ведь прозвище это совсем контрастно с обычным описанием Кейт. Но Вай и так это знает, просто видит здесь смысла и логики больше, чем во всех арифметических формулах.       Она обожает жидкие закаты – Вайолет вычертила это в памяти; солнечным зайчиком, кляксой чернил на сетчатке оставила – и любит росой покрытые рассветы. Гулять, запоминать, фотографировать и, когда Вай где-то далеко, – за сотню-тысяч километров, – высылать парочку с порой забавным замешательством и длинным смс о том, как она боится, что ее не поймут.       А Вай понимает, ибо тоже горящей страстью любит столь обыденное, простое и незамысловатое. По меркам людей это «серая обыкновенность», а для них – точка невозврата, место для успокоения душ.       А ещё чаще Вай пристрастилась шептать в шею «василёк». Ласково, будто Вайолет на язык кладет лепестки, а на губах сладковатый осадок остается. Будто пурпур фиалки, разросшийся из серцевины цвета индиго, напоминают необъятный, неделимый космос с миллионом блеклых точек в нем. Шумное море, лазуритовыми бликами играющее. И к чему это "будто"? Ведь именно так все и есть.       И в ответ, Вай всегда слышит тихо-звонкое «кот», от которого хочется зажмуриться в молчаливом наслаждении и прижаться щекой к прохладной ладони. Иногда Вайолет так и делает. Иногда – смотрит немигающим талым взглядом, словно и не ей вовсе это сказано, а затем улыбается, оголяя чуть неровные клыки.       Смеётся.       Непривычно скромно, перезвоном колокольчиков после дождя, для других: беззвучно – но для Кейтлин громче разбитого хрусталя; ярче разрезающего черноту ночную маяка и мягче, чем топленое молоко перед сном.       Раскаленная пыль галактик таится в глубине её глаз, когда Вай решается в них заглянуть и ей определенно думается, что прозвище «василёк» – это совсем не про цветы и внешние ассоциации в узорах сравнений.       Она, думает Вай, чудесна. Интересна, утонченна, проста и несравнимо удивительна – в этот момент все красивые реплики заканчиваются – и Вайолет оголяет свою душу, стряхивая с нее пыль мозолистыми, из-за струн, пальцами. Словно протирает свои надтреснувшие линзы очков: сначала неудачно – растирает муть линз, штрихами-разводами, – и лишь затем аккуратно выдыхает клубочек горячего пара, чтобы в одно фривольное движение избавиться от запотевшей корочки.       Потом, Вай вспоминает поле, усеянное душистыми травами. И когда она приводит Кейтлин сюда – сияющие стёклышки калейдоскопа собираются в единое целое, смешиваясь, скручиваясь в цветочный, майский ураган.       Но в это мгновение, Вайолет смотрит только на Кейт, потому как витражный узор в чужих-родных очах переливается тем самым детским восторгом; потому что так правильно. Нужно. Красочно. И бесконечно закольцовано, как линия горизонта.       Именно тогда она скажет очередной комплимент, какой-нибудь абсолютно глупый набор словосочетаний – искренний, как свистящий мороз витков на окне – и Кейт вздрогнет, будто бы от ветра; переметнет взор на неё, персиковые губы растянет в улыбке; точеными плечами поведет в неопределенном жесте, уберет непослушные пряди за ухо; и скользнет изящными пальцами по тыльной стороне ладони. Ты тоже.       Она постоянно читает, а Вай любит сочинять стихи. Надевать хлипкую, разболтанную оправу тех родных очков для корректировки зрения, испорченного писательством по вечерам; и брать идеи за гранями своих мыслей, немного неловкие строчки печатать, чтобы на экране, точно по желанию, появлялись заковыристые пиксели-буковки. Возможно, где-то рифма срывается на несколько задушевных слов признания, где-то – огромный пласт чувств приходится вырезать, словно поместить между, в том пробеле, где нет ничего, кроме запредельно ясной пустоты… Но Вай нравится. А ещё, ей нравится наблюдать бесценную реакцию Кейт.       Когда от нее звучит что-то на французском, Вайолет тяжело вздыхает и молча ищет в телефоне переводчик. Молча, ибо в голове полная неразбериха и чушь, где нет места ничему, кроме довольной девушки-солнца и значения переведенной фразы.       В какие-то дни, Вай едва ли не хохочет, вовсе потеряв суть их переписки, разговора, однако чуть-что мурлычет, – по крайней мере, готова научиться этому – объясняя, как произносятся числа на её родном языке. Опять ты за своё, улыбается она. И все равно старается, коверкая абсолютно всё и вся.       Вай не спешит. Говорит тихо, скомкано и сжато, часто позволяя себе несколько грубых выражений, однако пытается аккуратно приблизить к правильному ответу. И Кейт его озвучивает с таким счастьем, что Вайолет просто не может себе отказать и молвит что-то по-доброму колкое меж строк.       Когда-то Вай решает посвятить ей не только стихи: грифелем карандаша хочет вывести портрет, запомнившиеся черты лица на бумагу перенести.       В одну из смутных минут, на стенке рассудка это кажется настолько глупым, таким наивным и неподходящим, что набросок незаконченный – притертый и скупой – остаётся лежать на столе, холодеть изнутри, как это делает всё существо Вайолет на морозе. Она злится, смеётся за свою дурацкую романтичность и трёт лицо ладонями, измазанными в пепле ее творческого пламени.       Идиотка, хмыкает.       Стружка шершавой пылью сыпется, колечками в воздухе вертится, когда Вайолет возвращается. Дорабатывает, отшлифовывает, стирает и порождает заново.       И, в конце-концов, показывает, затаив дыхание. Она, словно океан из чувств и комета, горящая словами – удивляется, буйствует, точно осень своими теплыми красками; смущённо маковые щеки за волосами прячет. Это.. это не описать словами. Вай, ты просто… мне так приятно. И о ребра с новой силой треплется пташка, перьями-чернилами выводя что-то воздушное, невесомое и, безусловно, растекшееся янтарем под кожей.       Однажды, в предрассветных сумерках, Вайолет заявляется на порог с гитарой за спиной и лыбится во все тридцать два. Зовёт, обещает что-то, мол, не разочарует. А она даже не мыслит о чем-то таком – собирается впопыхах, вылетает из квартиры, угодив прямиком в чужие объятия. Вай изламывает темную бровь, раскрывая рот, чтобы что-то язвительно-хамовитое сказать, но Кейт ее прерывает, передразнивая. Всегда найдешь повод, чтобы коснуться. Да-да, помню такое.       Вайолет ведёт на ту единственно-важную поляну, едва ли пальцами позвоночника касаясь, столь незначимым жестом даря поддержку, уверенность златую.       А дальше, игривый ветер толкнет в грудь и короткие волосы растрепаются в шелковистой траве; до ушей Вай донесётся неуловимый напев одного из написанных ею стихов, посвященный Кейт. Улыбка сияет на лице твоём, Лучей рассветных перелом, И нисколько не тяжел объем, Когда ты рядом, не бегом..       Позже, забренчит старая гитара средь апрельских одуванчиков, струны перебиваемые смехом их алмазным задребезжат луной, когда Вай в очередной раз нырнет на глубину поэтичную, в забавных попытках запомнить метафору, сравнимую с мёдом.       Среди города серого, Вай хочет преподнести что-то яркое, цветное. Чтобы пестрило, чтобы радовало, возможно согревало, часто – смешило, реже – заставляло задумываться. А потому, в который раз, очевидный и бесповоротный раз, после получения от нее комментария к своей работе, она вольет всю суть чувств в одно предложение, оканчивающее ответ.       Вай и знать не знала французский. Картинно возмущалась на отдельные, специально сказанные, довольной до безумия, Кейт реплики, переводила и отмахивалась, но хранила ту победную ухмылку в отдельной коморке своей души.       Вот и сейчас, когда пальцы бегут по клавишам совсем ей незнакомого языка, Вай хочет, чтобы услышала только она.       Merci muse de mes idées