Часть 10/Ни свет, ни заря
12 июля 2025 г., 07:34
Метался Блуд по Лесу Дремучему, мимо болот зыбучих и тьме Царства Темного. Не мог он места себе найти, злость и гнев в его душе роптали, все внутри демона клокочет, жить не дает. Как этот ребенок, смог настолько спутать мысли окаянного? Немыслимо. Худо будет Ивану, когда Искуситель до него доберется… не остановится, даже под взором брата… убить бы Кощея, растерзать… Разве много Блуд от судьбинушки просил?! Да не сжалился Царевич, не одарил нечестивого теплом и лаской, как пса прогнал за ворота. Отомстит Блуд, ещё долго имя его Кощей помнить будет. Изведет Змий Ивана, замучает, пока юнец сам в руки не дастся.
По той тропе, где нога демона ступала природа увядала — отражение собственных чувств Змия, поражал он лес энергией тёмной. Мысли как кинжалы втыкались, душу свою он истерзал в переживаниях о брате. Ветви затрещали. Шорох послышался Блуду, огляделся он по сторонам: с севера на восток поглядел, с юга — на запад, нет никого… и вновь тишь лесная. Не гоже нечисти своих хором бояться, не заплутает же он… сам всем дороги перемешивал, неужели в свои же сети попал? Как паук плел свою паутину из блуждающих, как отчаянием их питался и на долгую одинокую смерть обрекал. В этом и суть Блуда, нет места сомнениям. Рычание зверя услышал демон. Обернулся Блуд вороном чернокрылым, притаился. Стал во мглу всматриваться до сих пор, пока серый мех из-за листвы не показался, да глаза — точно зарево закатное. Оскал волчий он сразу признал. Серый перед ним, во всей своей красе. Выдохнул Блуд, нечего ему блохастого бояться.
— Что занесло тебя сюда, Волк? Али Кощей за мной послал, тебе на растерзание? — С привычным блеском и хвастовством молвил искуситель. — Так не надейся, миленький, не вкусишь такую отраду.
Прорычал Серый Волк, осмотрел путника. Словам Блуда он значение не придал. Знал, что тот потешается. Знал, что демон лишь дразнится… Обратился зверь человеком, будто ещё страшнее стал.
— Не льсти себе, подхалим. Не до тебя мне сейчас, изворотливый. — Буркнул волчара, осаживая дух темного.
Препирательства меж ними затянулись. Не ладили меж собой. Уж больно раздражающим был Волк, всю душу бы высосал, если бы была она у Блуда. Выдохнул он и посмотрел на Серого.
— Отведи меня к Ивану. Дело у меня к нему есть. Твоих ушей не требуется, давай дорогу показывай. — Взгляд его был с нескрываемым упреком.
В тишине шли двое, лишь изредка друг на друга поглядывали. Задумался Серый, зачем Блуду Царевич понадобился, дай ненароком спросить решил.
— А зачем ты Ивана ищешь? Что-то недоброе задумал? — Насупился Волк. Подозревал он, что Змий неправду ему вторит… нет доверия к Искусителю, предполагал, что за речами сладкими мысли темные.
Блуд очарованно посмотрел на Волка, да лишь лесть то была, подхалимство.
— Я хочу Ивану помочь от Кощея спастись и жизнь его уберечь. Дорог мне Царевич стал, не могу я смотреть, как Бессмертный над ним издевается. — Врал и не краснел дух, точно искуситель.
Ощетинился Серый от слов Блуда.
Нахмурился и посмотрел на окаянного.
— Ты весь этот пиздеж мне не затирай. Говори правду, зачем Ванька понадобился?
Откровенно Искуситель Волка рассматривал, было что-то в этом хмуром и босом мужчине, за что ухватиться хотел Змий. Глазами Дух прошелся по внешности Серого, волосы взъерошенные во все стороны торчали, темно-русые, где-то почти серые, где-то рябые, совсем как окрас шерсти, брови густые лицо обрамляли, глаза золотые будто насквозь Блуда видели. Отмахнулся Дух, некогда ему Волка рассматривать, али красавец он какой? — Нет конечно! Неотесанный и грубый, высокий как косая сажень, телом недурно сложен… отвернулся Блуд. Ему Ваня нравится… худощавый, сладенький.
— Если с расспросами лезть начнешь, живого места на тебя не оставлю, волчонок. — Ухмыльнулся Блуд, гордый собой, когда заметил, как пренебрежение Волка ужалило.
Огрызнулся Серый, сказал что-то, ну а Блуду невдомек все было. Подумал Волк, что нет уж, не настолько он в своей жизни куралесил, чтобы сейчас так мучаться. В прыжке зверем обернулся, на мощные лапищи приземлился, шерстью встряхнул и побежал в чащу леса темного.
Прилип к нему Блуд, как банный лист. Надеялся Волк, что Дух отвяжется, да только вот второй вороном обернулся и с высоты за зверем наблюдал, ни на миг не отставал. Замаялся Серый под пристальным надзором быть, остановился у ворот в Царство — Государство, посмотрел на птицу. Ворон вальяжно крылья расправил, точно красуется перед Волком, нарочито лапами когтистыми переступает. А потом в туман окунулся, что тут же рассеялся, и вот уже перед Серым Блуд во всей своей отвратительной красе.
— Не скалься так, а то итак на тебя смотреть противно. — Вздохнул Серый, присел на корточки, по затылку руками провел, раздумывая.
Искуситель же покорно стоял и ждал, что молвит рот этого «чуда несусветного».
Плечи у волколака были широкие, да и сам он был крупнее, чем изящный Дух. Многих Блуд искушал, но наверное на этого блохастого даже Кощея заклинания не подействуют. Не зря же именно Волка стражем выбрали, чтобы он покой мира Людского берёг и нечисти лишний повод беситься не давал. Наконец Волк ответ дал.
***
Между тем, Иванушка уже в Царстве — Государстве оказался. Во дворец зашел, как раз Царь — Батюшка бояр собрал думы думать. Да когда лишь двери расписные распахнулись, понял Царь, что вот он, невредимый сын его стоит, краше прежнего, с кудрями золотыми, с очами васильковыми. — Милости Вам, Царь — Государь. Здравствуй отец! — глубоким поклоном одарил Царевич батькá, не скупился на признательность. Зароптали бояре, шепотки по стенам дворца пошли, неужели, сам Иван из лап Кощея сбежал? Или победил Владыку? Как живым добрался? Царь с трона поднялся, из-за стола к Ване подошел. Раскрыл руки для объятий, окутал теплом сына любимого. Но не мог не заметить батюшка, как взгляд Ивана твёрже стал, окреп его ласковый одуванчик, представить себе не мог Царь, какие ужасы юноша пережил. Как бессмертный над ним измывался… Тут же пригласил Царевича к пиршеству. Мёд-пиво по кубкам разлили, яства придвинули. Но не голоден был Ваня, лишь уважить он хотел отца беспокойного, кубок осушил и дичью принялся закусывать. Слушал он, как речи бояре толкали, каждый до власти царской добраться хотел, кусок побольше ухватить. Сердце Царевича сжималось, боль тупая по всему телу растеклась. Ни на секунду Ваня не забывал Кощея, укоренился Князь Тьмы в разуме златокудрого юноши, как заноза гниющая, как сон желанный, кручинился Ваня, но вида не показывал. Скучал он по сильным рукам Кощея, по взгляду Владыки. Вспомнились ему те дни, когда Царевич строптивым был, да ведь не вредил ему Бессмертный, воспитать пытался, уму-разуму научить, спесь сбить. Отвлек от мыслей Ивана дьяк Родион из родни Царя, по матери Ивана линии. — Помнится мне, Царевичу нынче двадцать и один год наступает, не гоже наследнику престола со свадьбой тянуть. Встрепенулся Иван, о какой свадьбе речь? Не было его почти два года дома, а бояре и чины уже судьбу ему пророчат. Царь дьяка поддержал, посмотрел на сына с гордостью и молвил: — Ты, Иванушка уже зрел, скоро и я на покой уйду. Пора тебе свататься, в жёны себе Марью — Красу возьмёшь, нет девицы прекрасней, в пору она тебе. Наследников своих заиметь пора, да и я давно внучат жду. Некогда тянуть. Остолбенел Царевич, не ослышался ли он? Действительно ли Ваню сватать собираются на царевне Марье? но как же так… ведь сердце Вани лишь при Кощее трепещет, при нем Иван забывает как дышать, рядом с ним его ноги подкашиваются, лишь ему Царевич перечить смеет, к его касаниям прильнуть желает… да и тела девичьего Иван уже не хочет, как они ложе делить станут, коли Иван к ласкам мужским пристрастился… груз на плечи юноши свалился. Вечер долгим был, но Царевич уже речей на пиршестве не слушал, сути не внимал. В своей опочивальне на перину улегся, на луну смотрел. Осознать Ваня не мог, что же делать ему теперь? Кощей его отослал, дабы сберечь, да только вот и здесь заговоры на каждом шагу, не станет он жениться, копытом упрётся, но не предаст доверие Бессмертного… Но грудь Царя — Батюшки будто заново жизнь вдохнула. Сын его возлюбленный вернулся, оживился и дворец, и княжество, некогда было скучать и кукситься. Собрался Царь Еремей пир устраивать, всех бояр позвал, окольничей, купцов знатных пригласил с дочерьми ихними и стольниками, дружинникам велел оружие точить до блеска, кравчиям дал указ винные бочки открывать, вина заморские разливать. С утра все подданные царя, как пчелы роились, к этому грандиозному празднеству готовились, и воздух наполнялся ароматами свежевыпеченного хлеба, жаренной дичи и сладких ягод. Украшения яркие — ткани и цветы полевые. Массивные дубовые столы, покрытые белоснежными скатертями, в ожидании любимых гостей, были заставлены изобилием блюд. Основным угощением, Царь желал видеть рябчиков жареных и баранину — излюбленные яства. Хозяюшки пироги с капустой, мясом напекли, государя уважить. Фрукты — яблоки и кислые сливы — уставлены в центре, чтобы купцы упитанные могли наслаждаться ими в качестве закуси под горькую беленькую. На празднике играли песни народные, и в воздухе витала радость, когда доблестные дружинники исполняли танцы с саблями, кружась в ярких расписных кафтанах, украшенных золотыми и серебряными нитями. Звук гуслей и балалаек уши царские ласкал. Вино и медовуха лились рекой, наполняя большие кувшины, чтобы каждый мог вкушать милость царскую. Когда Царь Еремей поднял кубок и произнёс тост в честь своего сына любимого все присутствующие подняли свои чаши высоко, с радостными возгласами и поздравлениями. — Сын мой, Ванюша, Кощея одолел! Демона худого проучил, в отчий дом с достоинством возвратился! Коли теперь он здесь, подле меня, ждите гости дорогие, скоро гуляния будут! Сватаю я Ивана Царевича на Царевне Марье, так тому и быть! Закатывая глаза, бояре желали будущему царю счастья и здоровья, надеясь, что неопытный юнец покорно внимать их советам будет. А пока Царь — Батюшка у власти, нужно старого уважить, польстить. Вечер продолжался до самой ночи, когда под звездами угощения, песни и танцы слились в единое целое, создавая волшебный ковер из счастья, радости и надежды. Да лишь Иван голову повесил. Не было в нем радости, топил печаль в кубке с горькой. Все сердце себе изранил, в окошко поглядывал. Опьяневший Еремей с любовью на сына посмотрел и молвил: — Давай, Ванюша! Станцуй нам, как только ты умеешь! Когда же заиграла свадьба — сирена на лютне, а народ закружился в ритме радости, Иван, как лист осенний, только и тревожился в тени своих печальных дум. Поднялся Царевич, вдруг в танце его заплясали все невольные боли души. Движения были полны страсти, но в них таилась горечь утрат, как дождь на изрытой земле. Кружился он, словно ветер, мчащийся по полям, но в каждом его повороте было слышно, как перезванивала печаль, грёзы о возлюбленном. Словно ягода, что в утреннем тумане зреет, Иван двигался между пиршества с такой грацией, что камни на кафтане блекли, кудри его точно золото светились. Глаза Царевича, как звёзды сверкали, да морок в них таился — боль тупая, что сжимала его сердце, как уздечка сжатого в плечах наездника. Он вился под музыку, словно трепетный лебедь, всю свою боль оттанцовывал, взмахи рук его, топот ножек, зрители, захваченные этим волшебным танцем, не могли отвести глаз от юного Царевича. Так продолжался пир — веселящий цвет и шум, не зная печали Ивана. Вот так, подобно светлой звезде, озарил он пир своим танцем, да не люб ему стал и дворец, и празднество… поймал себя на мысли Иван, что хоть на мгновение увидать Кощея должен… Дни тянулись, без конца и края Ваня думал о Владыке, скучал, есть не мог, в окно постоянно глядел, всё ему было в обременение. Думал ли о нем Кощей также? Мечтал ли он вновь к Ивану прикоснуться? Одарить его своим вниманием и лаской, взглядом смирить или нравоучительными речами утомить? Ценно то, коли потеряешь… Грустил Царевич, из палаты не выходил, гостей не принимал, в себя ушел. Однажды ночью поздней и вовсе свечу зажег, перед зеркалом встал. Блеснул холодный металл, отразил лунный свет. Рукоять ножа — засапожника удобно в ладони помещалась. Отец сей нож Ивану на первой охоте подарил. Не мог больше Иван гнев и тоску сдерживать, ухватился за прядь кудрей своих золотых, ножом замахнулся, да лишь выронил клинок. Посмотрел на себя Царевич… Кощей любил волосы Ивана на пальцы наматывать, гладить… дорог ему лик Ивана, отправил же его Бессмертный, чтоб сберечь, не имел права Ванюша сам себе вредить. Выдохнул он безвольно, упал на постель… вспомнил он и слова Блуда, да весть не откажется же от него Князь Темный, не разлюбит же?.. ведь лишь по Кощею сердце юноши сокрушается. Одолел Царевича сон, провалился он в дурман ночи темной. Царь — Батюшка с первыми петухами советников созвал, коли на дворе суббота, значит день банный починять надо! Печи велел истопить, трав душистый на полках наложить — медуницу, зверобой. Царевичу сейчас полезно силы мужской набираться. Веники дубовые банщики в травах замочили, медовухи да хмеля побольше принесли, чтоб весело мужикам было, вода то в озерце холодная, а пар какой! С песней на полог садись, жару поддай и сиди вдыхай аромат чудесный. Проснулся Иван, потянулся. Нехотя ему было за забавами отцовскими идти, да как ему противиться? Почитать отца и мать надобно, встал юноша, кафтан надел, сапожки подтянул. В предбаннике Ивана банщик встретил, все чины уже вовсю лясы точили. Вокруг Государя уселись, подмазаться к правителю хотели. Разделся Иван догола, на верхний полог забрался. Жар от дубовых веников всю парную наполнил. По сравнению с отъетыми боярами Царевич — точно стебелек, худенький, ладненький. Парились мужики, да Иван все хмурился, некогда ему было притворствовать… не любы ему потехи стали. Повыскакивали мужики, красные, как раки варёные, в водицу ледяную плеск! Распотешились они, к бабам в парную пошли, тела мягкие обмяли, а те визжат, прогоняют. Царя повеселили. Шепнул ему на ухо Тихон: — Любимый наш, помазанник богов, Царь — Батюшка, не вели казнить, да до твоих ушей донести хочу… стыдно мне в сие признаваться, да коли начал уж, скажу. Царевич наш в сорочке девичьей ходит, щас когда в предбаннике раздевался, увидал я срам этот, спрятал ото всех, чтобы недоброе о Иване не думали… Посмотрел на Тихона Царь Еремей, похмурился, да рассмеялся, хлопнув услужливого мужика по плечу. — Ну носит он девичью сорочку, и шо? Смешной у меня Ванька с детства, танцевать любит, на гуслях играть, прясть, худо что-ли? Или ты в чем-то посмел сына моего единственного упрекнуть?! — Сразу Государь недобрым сделался, с укором посмотрел. Не осмелился Тихон, слухи срамные озвучивать, не в чем было Ивана уличить, но мал золотник, да дорог. Коль посеяно зерно сомнения, не обернуть время вспять. К вечеру Царевич изможденный был, рухнул на перину, изнемогая от усталости. На звезды златокудрый юноша любовался, лик Кощея вспоминал… Как овладел им Владыка, точно околдовал или приворот навел на юнца, али порчу какую наколдовал. Страшно стало, вдруг Кощей проклял, немощным сделал?… Да только дрожь по телу Царевич ощутил. Помешался Ваня, точно дикий, распахнул рубаху, руки неумелые сами меж ног пробрались, всхлипы и стоны отражались от расписных стен палаты Царевича. Извивался Ваня, глубже пальцы тонкие вводил, запрокинул голову задыхаясь, губы до красноты искусал, семенем истекая. Чресла свои унять не мог. Стыд румянцем алым шею его залил, а в мыслях фантазии срамные им овладели. Хотел Иван на чары Блуда все спихнуть, да только не при чем был дух. Раскинулся Царевич на шелковых подушках, тело его все еще дрожало от недавних спазмов, но мысли, словно стая нетерпеливых птиц, снова и снова возвращались к Кощею. Владыка, холодный и неприступный, в его воображении становился иным — жадным, властным, сжимающим его бедра своими тонкими пальцами, следы от когтей оставляющий, пригвождающим к постели пронзительным взглядом. Ах, был бы ты здесь… — прошептал юноша, и пальцы его снова скользнули вниз, лаская уже чувствительное, разгоряченное тело. Диву он давался, как Кощей нависает над ним, как его губы, холодные, как сталь меча – кладенца, касаются его шеи, скользят вниз, к соскам, заставляя его содрогаться. — Господин! — вырвалось у Вани стоном, и он вдавил ладонь в рот, чтобы заглушить собственные звуки. Но воображение уже разыгралось не на шутку. Теперь он видел себя не просто покорным, а желающим этой власти, этого подчинения. Кощей, сжимающий его запястья, приказывающий, заставляющий… Ваня выгнулся, вонзая пальцы глубже, сжимая себя, торопясь к новой волне наслаждения. — Прости… прости… — бормотал он, но не знал, кого просит — богов, себя или того, чей образ не отпускал его мысли. И когда волна накрыла его снова, он закусил губу до боли, чтобы не закричать, чтобы не услышали за дверьми, не догадались, какой грех творит царевич в своих покоях. А после, когда дрожь утихла, Ваня лежал, уставший и опустошенный, глядя в темноту. Стыд жёг его изнутри, но где-то в глубине души теплилось иное чувство — жажда. Растворился в постели юноша, одеялом накрылся и в сне глубоком утонул. Праздник Урожая в стольном граде выдался шумным, ярким, словно сама осень разлилась золотом по мостовым, а воздух гудел от песен да смеха. Гости со всех земель съехались, столы ломились от яств, мед лился рекой, а народ плясал до упаду, славя щедрость земли. Но сердце Царевича было тяжелым, будто камень на дне реки — сегодня в палаты отцовские должна была прибыть Марья - Краса, и судьба его должна была решиться. И вот затрубили рога, зазвенели бубны — въезжал в ворота пышный саван царевны. Сама Марья сидела в золоченой колымаге, затянутой шелками, а вокруг нее вертелись сенные девушки, словно лебеди белые. Народ ахал, заглядываясь на невесту: коса у нее — темная, как смоль, до пят, очи — синие, будто осеннее небо, а стан — гибкий, будто молодая ива. Красота ее была такой ослепительной, что даже Ваня, стоя на крыльце, невольно замер — но не от восторга, а от ужаса. Царь, сияющий, вышел встречать гостей, обнял Марью, как родную, а потом подтолкнул к ней сына: — Вот он, жених твой, свет царевна! - Сиял Царь - Государь, на сына единственного с любованием смотрел. Марья опустила глаза, покраснела, как маков цвет, а Иван почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он сделал шаг вперед, взял ее руку — тонкую, нежную, совсем не такую, как льдом опаленные пальцы Кощея… и сердце его сжалось. — Рад… видеть тебя, луноликая красавица — выдавил он, и голос его прозвучал чужим, словно не его вовсе. А вокруг все ликовали: бояре поднимали кубки, свахи причитали, восхваляя пару, царь сиял от гордости. Лишь Ваня стоял, как приговоренный, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ведь если он откажется — гнев отца, позор, война… а если согласится — как он сможет прикоснуться к ней, когда все его мысли, все грешные мечты — о другом? В самый разгар веселья, когда грянули гусли и пары пустились в пляс, Иван незаметно выскользнул из палат, бросившись в сад, где темнота и тишина могли укрыть его от этого невыносимого праздника. В тенях ч деревьев, глядя на луну, он снова вспомнил Кощея — и снова почувствовал, как дрожь пробегает по телу.***
Серый Волк тяжело вздохнул, почёсывая за ухом, и бросил на Блуда взгляд, полный усталого раздражения. — Ну и зачем ты ко мне привязался, как репей? — проворчал он, но в голосе уже не было прежней злости, лишь какое-то странное, почти привычное недовольство. Блуд усмехнулся, медленно обводя языком заострённый клык: — А кто сказал, что это я к тебе привязался? — он сделал шаг ближе, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого у Волка вдруг зашевелилась шерсть на загривке. — Может, это ты сам не можешь от меня уйти? Серый зарычал, но звук получился скорее глухим, чем угрожающим. Он уже давно заметил, что его звериная ярость перед Блудом куда-то испарялась, оставляя лишь странное, навязчивое тепло под кожей. — Чёртов дух… — пробормотал он, отворачиваясь, но Блуд уже подошёл вплотную, и его холодные пальцы скользнули по волчьей шерсти на плече Волка. — А тебе нравится, когда я чёртов— прошептал он, и дыхание его обожгло ухо Серого. Волк резко обернулся, готовый вцепиться в горло наглецу, но… остановился. Потому что Блуд не отпрянул. Не засмеялся. Он ждал. И в его взгляде было что-то такое, от чего у Серого перехватило дыхание. И тогда Волк сделал то, чего не ожидал от себя сам — он схватил Блуда за ворот и притянул. — Может, и нравится — прошипел он, чувствуя, как учащается пульс. —Но это ещё не значит, что я тебе позволю… Блуд рассмеялся — тихо, почти ласково, как ручей, молодую землицу ласкающий и провёл ладонью по колючей щетине Волка. Встрепенулся зверь. — А кто просил позволения? И в следующий миг их губы столкнулись в поцелуе, который больше походил на схватку — зубы, ярость, жар. Серый чувствовал, как Блуд смеётся прямо ему в рот, и это бесило… и заводило. Серый тяжело дышал, дрожь загривке еще теплилась от недавней ярости, а на губах оставался вкус Блуда – горький, как дым, и сладкий, как запретный плод. Он хотел уже схватить его снова, прижать к земле, заставить замолчать этот насмешливый голос, но... Блуд отступил на шаг, глаза его сверкали, словно угли в пепле. — Ну что, волчок, уже дрожишь? — он провел языком по губам, нарочито медленно, растягивая слова в притворной нежности, как соль на языке. — Али тебе мало одного поцелуя, добрый молодец? Серый оскалился, но Блуд только рассмеялся – звонко, ядовито, будто колокольчик над могилой стианника. Волк бросился вперед, но Блуд ловко увернулся, скользнув в сторону, как тень. Дыхание мужчины сбилось, —Дразнишь меня… — Молвил он, взглянув в черные очи, чувствуя, как жар растекается по жилам, как тело предательски отзывается на каждое слово, каждый взгляд. Он ненавидел это. Ненавидел его. — Замолчи, проклятый дух… — Ох, а вот и злость пробудилась — Блуд ухмыльнулся, подходя ближе, но не давая схватить себя. — Или это не злость? Его пальцы скользнули по груди Волка, едва касаясь, обжигая: — Может, ты просто не знаешь, как попросить? Серый не выдержал – он рванулся вперед, но в тот же миг Блуд взмыл вверх, черные перья рассыпались в воздухе, и вместо него перед Волком уже сидел ворон, каркая так, будто смеялся. — Проклятый… — прошипел Серый, глядя, как птица кружит над ним, дразняще медленно. Ворон каркнул еще раз – и растворился в ночи, оставив Волка одного, с бешено бьющимся сердцем и мыслями, которые уже не заглушить ни рыком, ни бегом.
