Personal sedative

Иногда особенно тяжело встать с постели. Иногда особенно тяжело сделать вдох. Хосок это состояние не любит не только потому, что хреново само по себе. Не любит еще и потому, что живет вместе с Юнги. Будучи одному, переносить это легче. Хосок лежит в куче одеял столько, сколько нужно, чтобы придти в себя. Набирается сил, медленно очухивается, успокаивается, находит причины продолжать существовать. Знает наверняка, что нужно еще немного времени, и сдавливать грудь точно перестанет. Перестанут скатываться слезы. Перестанет быть так сложно. Когда парень один, он может плакать вслух, сжиматься, ударять кулаком о спинку кровати, не боясь привлечь внимание. Может умереть и дать себе время на воскрешение. Сколько угодно времени. Только вот уже год он живет со своим парнем, и апатичные, депрессивные дни проходят еще тяжелее. Юнги проходит мимо Хосока за завтраком и на пару секунд задерживает взгляд, присматриваясь к выражению лица и позе. Идет дальше, и Чон выдыхает. Пронесло. Мин без проблем может поддержать его и облегчить состояние, но Хосоку за это попросту стыдно. Чувство вины мучает, ухудшая и без того хреновое самочувствие, поэтому парень старается прятать. Говорить, что все в порядке. Улыбаться. Поддерживать шутки. Общаться со спокойным выражением лица, постоянно контролируя себя и свои мысли. — Все нормально? — и все же Юнги замечает каждое изменение в самочувствии. — Хоба? — Все хорошо, — Хосок подмигивает и пролистывает еще пару постов в ленте. — Хочешь что-нибудь особенное на ужин? — Да нет, — Юнги садится рядом и заглядывает в телефон. — Есть предложения? — Просто спросил. Чон делает глубокий вдох и медленно выпускает из легких воздух. Он не любит плакать при своем парне. Не любит показывать, что сложно и больно просто от самой жизни, а не по какой-то серьезной причине. Не любит видеть взволнованное выражение лица и знать, как сильно о нем беспокоятся. Это тяжело. Хосок отворачивает лицо и делает вид, что зевает. В комнате наступает тишина, и парень затылком чувствует вопросительный взгляд Мина. Грудь снова сдавливает. Глаза намокают, так что теперь поворачивать голову точно нельзя. Широкая ладонь ложится на поясницу и поглаживает. За год совместной жизни Юнги понял слишком многое. Слишком хорошо Хосока изучил. Каждую его эмоцию, каждую привычку, каждую реакцию. Не так глубоко, как мог бы за десять лет, но все же этого хватает, чтобы сразу распознавать настроение. И Чону это не нравится. Юнги было бы легче ничего не понимать. — Что такое? — Ничего, — Хосок прикусывает губу, зная, что отпираться бесполезно. — Немного грустно. — Из-за чего? — Не знаю, — тихо отвечает он, стыдясь собственного ответа, будто бы от незнания причины чувства его становятся незначительными и маленькими. Не стоящими внимания. Не такими уж и серьезными. — Нехорошо стало. Нехорошо ему становится стабильно последние несколько недель, и страшно подумать, как сильно Юнги могло надоесть это «нехорошо». Чону бы хотелось перестать чувствовать хотя бы ради этого. Чтобы парень его ни о чем не волновался и не мучился мыслями, как может помочь. Потому что никак. Наверное, никак. В прошлые разы получалось, но сегодня не выйдет. Почему.? — Хоба, — с поясницы ладонь плывет к лопаткам, а после останавливается на плечах, гладя с нежностью и любовью. — Хочешь чего-нибудь? — Нет, — парень так и не поворачивается, боясь показаться в таком виде. Боясь выглядеть сложным, сломленным, разбитым. — Нет, спасибо. — Посмотри на меня, — просит Юнги. — Давай, повернись. Я уже соскучился по твоему лицу. Хосок хмыкает. Хмыкает и гордится тем, как здорово Мин научился в такие моменты сохранять самообладание. Раньше ведь и он, вслед за Хосоком, придавался грусти и затихал, отдалялся, не зная, чем помочь, и боясь сделать хуже. Тогда Чону было паршивее всего, потому что страдать самому — полбеды, но заражать этим настроением своего любимого…мучительно. Только спустя несколько месяцев Юнги научился держаться. Видимо, понял, что это неплохо все облегчает. А может ему надоело впадать в уныние вслед за Хосоком. Слишком много печали на маленькую однокомнатную квартирку. Парень вытирает слезы о подушку и поворачивается к Юнги, ложится на спину и заплаканными глазами смотрит на своего парня. Хочется перед ним извиниться за очередную драму, но тогда Мин точно его убьет. Юнги никогда не поощрял таких извинений. Пару раз Хосок даже получил за них по башке. — Я хочу помочь тебе, Хоба, — голос звучит так мягко и спокойно, что с груди Чона будто снимают железные тиски, и дышать становится чуть легче. — Если тебя что-то тревожит, можешь рассказать мне. Двигайся. Хосок послушно отодвигается от края кровати, а Юнги сначала собирается устроиться рядом, но в последний момент передумывает и ложится прямо на своего парня. Придавливает собственным весом, кладет голову на грудь и обнимает за талию. Хосок кладет ладони ему на затылок и перебирает волосы. Получается подстроиться по дыхание Мина, которое оказывается идеальным решением для двоих. Вдох…выдох.....вдох. — Лучше? Хосок кивает. Каждый раз он думает, что лучше уже никогда не будет, но, когда приходит Юнги и прижимает его к себе, становится легче. Легче дышать, легче жить, легче думать. Мысли очищаются. Юнги — его личное успокоительное, его комфортное место, которого он, что смешно, порой действительно боится к себе подпускать. Боится обидеть, испугать и расстроить, но с Мином это не так легко сделать. — Хорошо, — шепчет Юнги, и Хосок боится, что сейчас он встанет и уйдет, раз миссия выполнена, но парень не двигается с места, продолжая лежать на Чоне и поглаживать талию под чуть задравшейся футболкой. И как это каждый раз работает. Тело медленно расслабляется, а слезы высыхают. Физический контакт всегда спасает. Ласка спасает. Юнги спасает. Сколько бы раз Чон ни пытался скрыть свое состояние, его парень в конце концов все видит и все понимает. Подставляет плечо. Дает выплакаться или успокаивает сразу же, как сегодня. Хосок зарывается пальцами в его волосы и гладит, утыкаясь влажным носом в макушку. — Спасибо. Чувствует грудью, как Юнги улыбается, и от этого отступает вся боль.