In another life where we were both cats

Вторая Мировая Война. Феличиано Варгас. Людвиг Байльшмидь. Голубое небо Италии. Боевые самолеты. Будто находясь на пикнике, Феличиано лежал на земле и смотрел в прекрасное синее небо, пока легкий ветер трепал ему волосы с упрямо торчавшей завитушкой. Царил такой покой в его красивой родине Италии, в полях под этим ясным небом. Все было бы просто идеально, если бы не... — Феличиано! Не покидай меня, Феличиано! Если не были бы крики Людвига, давившего на пулевое ранение на животе итальянца, пытаясь остановить беспрерывно вытекавшую кровь. А сам Феличиано тем временем лишь спокойно улыбался, ощущая на себе вес любимого Людвига. Ему ужасно хотелось взглянуть тому в голубые глаза, но он боялся, что в своем состоянии не сможет больше отличить их от неба, и поэтому продолжал смотреть вверх. — Феличиано, пожалуйста! — умолял его Людвиг, чей низкий голос внезапно сорвался, будто его горло состояло из самого хрупкого стекла. — Феличиано... прошу тебя... останься со мной. Его слезы смешивались с алой кровью. Но итальянец был до сих пор сосредоточен на приятном ветре, приносившим аромат цветов с ближайшего поля. Совершенно не обращая внимания на запах пороха. Как он обожал эти солнечные, спокойные дни рядом с любимым! Думая об этом, Феличиано, как мог, положил руку на руку немца. Тот ужасно испугался, когда заметил, какой холодной была его кожа, но итальянец, наоборот, улыбнулся еще шире, чувствуя тепло Людвига и вспоминая, как они впервые держались за руки: — Капитан, пошли в поля! Я вам покажу самый красивый пейзаж Италии! — предложил он однажды прибывшему из Германии суровому капитану Людвигу, который почти ни с кем не разговаривал, а когда разговаривал, то с таким тоном, что его голос раздавался по всему пространству. Все солдаты боялись его. То есть все, кроме Феличиано. — Сейчас не могу, солдат, у меня важные дела, — пытался отговориться Людвиг, чувствуя легкую неловкость от того, как обращался к нему этот итальянский солдат, который так улыбался, будто не было никакой войны. — Ерунда, пошли! И в именно этот момент их руки впервые соприкоснулись и схватились, словно долгое время искали и наконец нашли друг друга. А теперь эти самые руки снова старались сделать то же самое, но не получалось. Пальцы умирающего Феличиано пытались найти окровавленные Людвига, но тот просто не был в состоянии признать их. Эта ледяная рука никак не могла принадлежать его Феличиано. — Людвиг, — выдал итальянец едва слышимым голосом, так не похожим на его обычный веселый. — Людвиг... хватит уже. Он прекрасно знал, с какими усилиями немец старался остановить кровотечение. — Не говори такое, Феличиано! Не смей говорить такие глупости! — закричал тот, качая головой и взъерошивая аккуратно расчесанные светлые волосы, теперь падавшие ему на вспотевший и грязный лоб. — Прости, капитан, я маленький дурак... всегда говорю глупости, — извинился Феличиано и слабо засмеялся, вспоминая, сколько раз его за это ругали. Особенно, когда он произнес самую большую глупость из всех: — Я люблю тебя, — выговорил он без колебаний, глядя Людвигу прямо в глаза. Тот подавился собственной слюной, услышав такие слова не только от другого мужчины, но еще и от итальянского солдата. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — Я люблю тебя, — повторил итальянец тем же серьезным тоном и не отрывая глаз от немца. Лицо того приняло цвет вишни. Он открыл рот, пытаясь что-нибудь ответить, но не смог. — Не говори глупости, — выдал Людвиг наконец, прикрывая рукой половину лица и смущенно отводя взгляд в сторону. — Значит, любовь — глупость? — поинтересовался Феличиано и подошел поближе. Людвиг попятился назад. Пронзительный взгляд этого итальянца полностью обезоружил его. — Нет, но твои слова — да, — ответил он и начал кашлять. — Я всю жизнь был дураком, капитан. Но на этот раз говорю серьезно, я на самом деле люблю тебя, — сказал Феличиано, снова нападая на Людвига своим взглядом. — Знаешь, Людвиг? — выдал теперь итальянец, облизывая губы, надеясь увлажнить их хотя бы немного, поскольку было ужасно сухо во рту. Будто он находился в пустыне. Людвиг слушал, но не смотрел ему в лицо, а на рану, на кровь, протекавшую сквозь пальцы, на красную лужу под телом Феличиано, который до сих пор улыбался. — Мы так долго не целовались... не было времени, — продолжил тот и глубоко вздохнул, пытаясь удержать воздух, покидавший его вместе с жизнью. — Всегда был кто-то поблизости, или надо было выходить на миссии. Давай поцелуемся прямо сейчас, а? Никто не смотрит... Наконец Людвиг посмел взглянуть ему в бледное лицо и кивнул, а затем наклонился и поцеловал его дрожащими губами. Этот поцелуй был горьким, соленым... со вкусом боли. Итальянец едва был в состоянии отреагировать на него. Совсем не так, как был их самый первый: Рождество. Боевые действия приостановлены, а немецкие и итальянские солдаты сидели за импровизированным рождественским ужином. Одни пили пиво, другие — вино, а некоторые только ели. — Капитан, вы очень пьян, — заметил Феличиано с бутылкой красного вина в руке. — Ерунда, алкоголь на меня не влияет, — возразил Людвиг с редкой улыбкой на лице, которая появлялась только тогда, когда ему не нужно было думать о погибших или о вражеских атаках. — Серьезно? — переспросил сидевший рядом итальянец и потихоньку подвинулся к нему поближе. Немец даже не заметил это, а просто наблюдал за собственными и за итальянскими солдатами, праздновавшими у костра и импровизированной рождественской елки. Сам он и Феличиано тем временем сидели, прислонившись спиной к упавшему дереву. — Серьезно, — ответил он и вдруг почувствовал, как Феличиано берет его за лицо, поворачивает к себе и целует в губы, пробуя его на вкус. Немец сперва застыл, но затем ответил ему страстным и долгим поцелуем, будто так и ждал этого дня. — Пиво, — констатировал в конце концов Феличиано, облизывая губы. — Люд... жаль, что мы не сможем сделать здесь кое-что еще... но у меня даже нет сил раздеться, — произнес теперь умирающий итальянец, слушая рыдание Людвига, который никак не мог найти способ остановить кровотечение. — Как ты можешь сейчас думать о таких вещах? — заорал тот, не понимая, как умирающему у него на глазах Феличиано могли приходить такие мысли. — Было бы весело, правда? Сделать это прямо здесь... под открытым небом, — продолжил итальянец, закрыл на секунду глаза, а потом снова направил взгляд в небо, наверняка являвшемуся единственным свидетелем их любви, которую они показывали слишком редко. Ведь война не давала много времени для таких вещей. Ощущая все еще лежавшие на нем руки Людвига, Феличиано пытался вспомнить первый раз, когда те гладили все его тело: Это произошло однажды в полночь, когда они спрятались в узкой душной машине, закрывая друг другу рот, чтобы их не обнаружили. Вспотевший и взъерошенный Людвиг лежал на Феличиано, трогая его везде, где только мог, и целуя его, пробуя на вкус... а итальянец обхватывал немца ногами и целовал его руку, пока ощущал поцелуи партнера на собственной ладони. Ах, Феличиано в этот момент был готов умереть от счастья. Умереть и родиться снова, чтобы продолжать любить. А теперь итальянец уже дышал еле-еле, а перед глазами образовался туман, не позволявший ему продолжать глядеть в небо и видеть человека, которого любил больше всего на свете. Который дарил ему чувство, что жизнь была счастьем. Счастьем, которым он решил пожертвовать именно ради него. — Люд... ложись рядом со мной, — попросил он немца. Тот вскрикнул от отчаяния, глядя на кровь, которую никак не мог остановить. — Нет! Я тебя спасу, я тебя отсюда вытащу! Ты обязательно вернешься домой, к дедушке, к брату! — Люд... ложись рядом со мной. — Нет! — отказался Людвиг, рыдая еще сильнее. — Люд... пожалуйста! Издавая жалобный стон, немец наконец сдался, убрал окровавленные руки с раны и лег рядом с умирающим. — Люд, я ни о чем не жалею, ни о чем на свете, — выдал Феличиано, не отрывая затуманенный взгляд от пушистых облаков и прекрасно зная, что ничего его жизнь больше спасти не сможет. Людвиг и Феличиано были отделены от группы. Потеряв остальных из виду, они нервно пытались найти дорогу обратно в лагерь. Немец шел впереди, впервые позволяя итальянцу прикрывать ему спину. Он доверял ему, ведь знал, что, несмотря на его характер, на того вполне можно было пологаться в таких случаях. Феличиано услышал какой-то звук из кустов и навострил уши, а Людвиг поднял оружие и положил палец на спусковой крючок, готовясь выстрелить. Вдруг итальянец заметил, что на них было направлено ружье, и, не думая дважды, бросился вперед. Будто рефлекс. Рефлекс спасти любимого человека ценой собственной жизни. Людвиг услышал выстрел и открыл огонь в ответ, попадая в стрелка, которому все равно удалось сбежать. Но преследовать его было бесполезно. — Все в порядке, Феличиано? Еще чуть-чуть бы и все, — поинтересовался немец. Но тут же заметил, что его партнер стоял на коленях и держался за живот, из которого текла красная жидкость. — Прости, капитан, — еле выдал тот с улыбкой на губах и повалился на пол прямо на глазах у изумленного Людвига, который немедленно бросился ему на помощь. — Не надо так, Людвиг, — попросил Феличиано сейчас. Его голос стал таким слабым, что превратился почти в еле слышимый шепот. Людвиг просто молча лежал рядом с ним, стараясь терпеть боль, агонию от невыносимого чувства пустоты, безжалостно поглощавшего его сердце, уничтожавшего его без пощады, разрывая его душу. — Мы всегда будем вместе, Людвиг, — пообещал Феличиано, будто они герои дешевого любовного романа. — Молчи, Феличиано, не смей мне так врать! — закричал Людвиг, до сих пор испачканный в слезах и крови. — Я не вру... мы обязательно будем вместе, — повторил итальянец с улыбкой и наконец закрыл глаза от усталости. — Может быть... в другой жизни, когда возродимся котами... Сказав это, он улыбнулся в последний раз и окончательно покинул эту.