Violon.

Она распахивает створки окон, позволяя остывшему воздуху со спешкой ворваться в комнату и наполнить её собой. В поместье многие спят или ведут себя настолько тихо, что их не слыхать: негоже тревожить хозяев. Вот только вдали где-то слышится легкий, почти что радостный плач скрипки. Раневская поначалу недоумевает и прислушивается. Ах, как завораживающе льется мелодия, точно водица родниковая! Ни одной, как ей кажется, фальшивой нотки и запинки! Но мелодия ей незнакома, такого на балах у них не играют. Ей думается, будто она ошибается, а чудный звук — это лишь творение её богатой фантазии или же отзвук недавнего бала. Однако она не ошибается, игра скрипки становится лишь громче. Ясно лишь одно: звук льется не изнутри, а откуда-то снаружи. Но откуда же? Неужто слабый огонек меж деревьев принадлежит таинственному музыканту? Раневская любопытна, быть может, даже чересчур для девушки её кругов. Но она не может терпеть до утра, чтобы выведать у нянюшки, не имеется ли у них таких самородков. Она даже не задумывается — тут же оказывается снаружи и уже спешит к слабо мерцающему огоньку, хоть бы не потерять его! Хоть бы глазком увидать мастера! Забывает она даже о том, что в сорочках приличные девушки не гуляют. Приближаясь, девушка становится все медленнее и тише, идет совсем-совсем осторожно, чтоб вдруг не спугнуть волшебную скрипку. И все же она не ошиблась: на одной из крепких веток висит керосиновая лампа, а какой-то высокий человек в плаще, отвернутый от нее, повелевает скрипкой. Повелевает, даже не касаясь её, словно бес какой-то или того хуже! А искры-то в разные стороны разлетаются от него, окутывают всю опушку и чаруют, заставляя забыть о страхе. Раневская сдерживает восторженный вздох, к деревцу прислоняется да выглядывает из-за него. Дядюшка сказывал ей о таких людях… Видать, вон они какие, настоящие чудотворцы! Эсперы, так их обычно зовут. Еще говаривал дядюшка, что она тоже эспер, поэтому в саму истину глядит, обманы все отметая. Окликнуть она не решается, всё-таки слишком хороша музыка, хочется до конца дослушать. Она не знает, сколько времени проходит, но в один момент мелодия обрывается, смычок делает свой последний штрих и ложится устало в сторону. Раневская едва не жмурится от удовольствия: так прелестно, так маняще это рыданье скрипки! — Bonne nuit, mademoiselle, — раздается наконец мягкий голос, совсем непохожий на те, что она когда-либо слыхала у юнош и мужчин. Непохож он и на старческий, слишком уж игриво звучит, без противного скрипа. Французский? Благо, Раневская знал пару-тройку обязательных фраз. Должно быть, незнакомец хорошо образован. Или же он всё-таки иностранец? Это стоит проверить. — Bonne nuit, étranger, — кивает Раневская и улыбается миловидно на случай, если незнакомец обернется. — Как вы здесь оказались? Неужели вас из дома родного прогнали? — Это все дело случая. Прогулка завела меня сюда, а и не приметил, пожалуй, — смеется под конец скрипач. Или это дама? — А что же вы здесь блуждаете? Сон дурной покоя не дает? — Ваша музыка меня привела. Я и не слышала такой, на балах все одно и то же! Право, наскучило мне это… Но что это я? На скуку жалуюсь, совсем уж разболталась, — она на опушку выходит, ступая легко. — Взгля́ните на меня? — К чему же? Я знаю, как вы выглядите, — незнакомец опускает скрипку и все же оборачивается к ней. Но лица, увы, не видно. — Но кто вы? — Ах, совсем забылось! Как бесстыдно было с моей стороны не представиться! Пожалуйте ручку, — скрипач берет её за руку и совсем легко целует тыльную сторону ладони. Пальцы скрипача такие мягкие, аккуратные… Точно девичьи. — Зовите меня… Виолон. — Скрипка? Вы, должно быть, шутите надо мной, — девушка едва дергает бровью и вынимает кисть неторопливо. — Но так и быть, прощу вам ваше ребячество. — В самом деле? Как премило! Скрипач убирает руки за спину и склоняет голову набок. Ей думается, что губы его непременно растянулись в подобии улыбки, потому что голос его сочился смешинками: — И вы совсем не испугались? — Отчего же я должна испугаться? Вы кудесник, это очень ценно в наши времена, — она вновь улыбается одними уголками. — Сыграете для меня еще? — Если вы подарите мне один танец, — проговаривает тот, и ей кажется, будто в темноте его лица блестит ухмылка. — Вы слишком многого желаете! — почти с обидой хмыкает Раневская. — Но я могу вам это позволить. К вашему счастью. — Тогда не медлите! С ребяческим смешком он подхватывает её, тут же слух её тревожит песнь скрипки — это вальс. Он тоже ей незнаком, слишком нов, но подстроиться под него совсем несложно. Вновь кругом возникают искры, слепят своим переливанием и светят будто бы ярче. Едва-едва чужие руки прижимают её, и Раневская надеется ухватить хотя бы частичку портрета, но все перекрыто злосчастной маской. Ей кажется, словно вальс этот не похож на те, что были с нею раньше; кажется, будто искры поднимают их над землёй, делая каждое движение более невесомым и воздушным. Или не кажется? Точно знает она лишь то, что вальсирует с ней девушка, все указывает на это: и голос, и руки, и даже повадки в танце. — К чему же вы притворствуете, дорогая? — Раневская старается заглянуть к ней в душу, но дотянуться до нее сложно, все запрятано. — Вы так скоро меня раскусили? — она снова смеется и ловко закручивает её, словно пытаясь отвлечь. — У меня нет другого варианта. — Почему же? — Раневская становится чуть ближе, ладонь по спине поднимая осторожно. — В ином виде я вам ненадобна. Разве приметили бы вы меня, коль я не играла б только для вас? — качает головой незнакомка с драматичным и даже наигранным вздохом. — Нет, не приметили бы. И я… Я слишком порочна, желания мои страшны. Позвольте мне хотя бы так почувствовать себя… Почувствовать ваш интерес. — Разве можете вы быть мне не интересны? Я вас тоже знаю, — девушка блефует, вот только ей думается, будто она действительно знает её, но не может вспомнить. Что за чудачка? Такой чу́дной чудачке разве можно остаться незамеченной? — И я вам скажу больше: мои желания не менее страшны порою. Вы ведь такая удивительная… Незнакомка запинается, едва на ногу ей не наступив, молчит в ответ. Смущена? Этим стоит воспользоваться! — Чуткая, — ласково тянет Раневская слова и тут же стягивает маску вместе со скрывавшей лицо накидкой. Скрипка и смычок падают на землю, с печальным скрипом обрывая мелодию. Теперь и она сама запинается, воздухом давится невольно, вся раскрасневшись в одну секунду. — Подболотова, черт бы тебя побрал! Когда ты говорила про изюминку в своем романе, я не думала, что ты имеешь в виду это! Но голос? — Ну неужели ты думала, что я обреку тебя на это с другими дамами? — щурится она довольно и жмётся ближе, склоняясь к ней. — Мне совсем несложно было прописать себе иной голос. — На что «это»? На танцы? — фырчит, едва не закатив глаза. — На это. Подболотова мягко прихватывает её губы своими, не пытаясь углубить поцелуй или привычно прикусить. Она целует совершенно ласково, как часто делает это по ленивым утрам или во время приливов внезапной нежности. Раневская чувствует, как земля исчезает из-под ног, пожалуй, во всех в смыслах, потому что в следующее мгновение они оказываются уже на излюбленном диване в их квартире. Отстранившись, Подболотова облизывается спешно и улыбается еще счастливее. — Мне просто очень хотелось увидеть тебя в таком антураже. Но я обещаю дописать роман! — Ах, так это был обман? — вскидывает она бровь, затем щипает её за бок и хихикает. — Думаю, для начала тебе придется разобраться со мной, Виолон. — Не называй меня так! Подболотова морщится едва и, опираясь локтями о подушки дивана, беспрекословно подчиняется её воле, сразу же принимается за дело: она жмется к ней, словно ласковая кошка, лицо её зацеловывает и с радостью жмурится на ответные ласки. Она, должно быть, и есть одна большая ласковая кошка. Но Раневской больше и не надо.