Выжжен изнутри

Ветер, песок и звёзды, Жара, песчаная тропа и грёзы, Лунная капля блестит, Неизменною брошью висит. «Везде одинакова» молвил ты, Ныряя в приступ тишины. Тогда, мог идиотом казаться я, Но в этом ли моя вина? Вороний взгляд скользит, Словно тайну жгучую хранит. Из-под полуопущенных ресниц, Угрюмо склоняясь над толщей страниц. Ты вскрика не расслышав, отвернешься прочь и вон, Пока в плечо уткнувшись, голову дурманит сон. Ночное беззвучье омывало любовно, Вечерние речи сменяло оно, Траурный свет горит где угодно, Но в этих местах лишь слово минорно.  По пьяни отворяясь, показал мой разум пожизненную тень, В ответ услышал я, «Вот это да!», Но вновь закрыв глаза, на утро не желал ни помнить ни гадать, Какую же ты тайну успел вдруг разгадать. Шел год, второй, Укрытый в один день незванною бедой. Пришлось всё бросить, помчатся в гости. Принять уют теплых дождей, желтых глазок-фонарей, Запах сырости, заботу старой милости. Стоя там, ты мялся, глупо отвечая. Совсем-совсем уж не желая смотря вперёд, бесприкословно ждать невзгод. Хочу сорваться, но молчу, бездумно доверяя. Глухому слову, звуку, тихо я киваю. По итогу, рысью скроешься, А уж пока опомнишься, поймешь: Всю жизнь я в одиночестве пройду и не познав, Какое ж это всё-таки нелепое пятно, Пятно погибшего художника, мазок его. Небрежное движенье кистью, Наивный силует, Тогда, в музее, надо было бросить «Нет!». Теперь она живая, танцуют блики в ней, На хилой такой досочке вся жизнь моя теперь. Минуя десятки, мы уже порозень, А раньше твой облик мелькал предо мной. Черные кудри, белая кожа, синева под глазами, и поле веснух, Всё это, да пожалуй чуть больше, уже для меня бездыханный звук. Избитые кости на левых руках, И черные ногти на обеих ногах, Ты хотел ведь как лучше, Но вышло не так. Неприступный мирок мой был отрешён, Казалось, всё давно решено, Но грубые пальцы стащили предмет. А вещь ли? Нет, совершенно нет. То было оградой моих опасений, Рычагом оробелых движений, Личным спутником душевным, Серым маревом волшебным. Обьявившись внезапно, как будто обязан, Ты потянул меня за собой. «Картина! Картина!» — в голове было ясно, Захватило её кутерьмой. Лас Вегас, Нью-Йорк, петляли дороги, Да так, что вовсе запутались ноги. Мы сбились с пути, но назад не уйти. Фонарные столбы и снег, Порой сыпучий пепел с сигарет, Порою апогей, на переулках старых дней.  Глядя напротив, сквозь зимы и года, Уста всё будут молвить «Ну, вор, ага» Сломлен я, не вижу света, ведь всё осталось без ответа. Как? Зачем? И почему? Всё никак уж не пойму. А пойдя на поводу, захочется вернуть всё это. Всё то, что разум грезил сохранить, ото всех отгородить. Блестнул металл в худом кармане, и испугавшись вспыхло пламя. Ты же мягко успокоил, мол «всё это для вида», Тогда зачем, скажи мне, прозвучало моё имя? Пальцы вспрели, задрожали, и холодными руками, Медленно я отпустил курок, А вокруг, перед лицом лишь шок. Мысли путались, мигали, ярой тенью прожигали. Всё, что было в голове, улетучилось во мгле. Алая ночь и кровавые лужи, Запах сырой, ненавистной вины, Вбитые в кожу осколки поглубже, Бледной, худой, чужой красоты. Мне всё мерещится тот левый угол, Огибая чьи кошмары пожалею, но вернусь, Где опережённым тихою гаванью звука, Обязательно споткнусь. За поворотом, остановившись, Окна горящие мелькают всё ниже, Старый мой шарф, пропавший в нем нос, Иду, под ногами скрывая вой слёз. Сплю раз в минуту, закрываю глаза, Болтаюсь на волнах беспокойного сна. Осушу в миг стакан с незримой каймой, Прозрачного элипса плавной дугой. Паранойя хватает ту ночь, Крадёт пахшие ткани, хочет помочь. А с утра, как проснусь, кидает сквозь толпы, Ближе к истоку нелепою скорби. Захлебнусь собственным страхом, Липкой опаской и, быть может, Исчезну в конце, как хотел бы давно, Тогда, в темноте. Нити слёз ползут понуро, Очерк близкий бродит хмуро. Он, сминая простынь, сядет рядом, Зрелище представится обрядом. А очнусь я в полном одиночестве, В жалком окружении безликих мук. Различая тошный запах озаренья, Черноту бессмысленных натуг. И вот настала купольная тишь… Пелена недуг скоропостижно скрылась в мыслях. Но я всё думаю, неужели слишком близко? Бывало лучше, но и сейчас, открывший очи нараспах, Трепет детский ты услышь, Но его, я знаю наперёд, к сожалению, не сохранишь.