Меж нами десять заповедей

Заповедь первая — и он уже проваливается к чёртям, котлам и адскому огню. Стерх едва держится, чтобы не разломать икону, которую Алек снова повесил над его дверью, напополам о колено, и матерится так, что шатаются стены. Алек снова плачет и кричит проклятия в ответ. Нет, Стерх никогда не сможет служить Богу. Разве что Гайлису — Стерх думает об этом, когда смотрит на размазанные по впалым щекам сопли и скривлённые от ненависти бледные губы; Алек опять сдирал с них кожу, поэтому на них застыли капельки крови и яркие полоски. Стерх ловит себя на мысли, что хочет слизнуть эти кровинки, как вампир, но быстро и с ужасом её отбрасывает. Не хватало только трогать лишний раз эту скелетину, ещё заразится его ханжеством. Пылающий гнев привычно сменяется глубокой апатией, а Алек всё ревёт и ревёт, утирая нос рукавом и кидая на Стерха взгляды-молнии. Один из них обжигает электричеством грудь, и Стерх, не успев испугаться, чувствует, как тяжёлая рука Димы, старшего брата этого монаха-мелюзги, хватает его за шиворот. Не сотвори себе кумира? А он взял и сотворил. Гайлис пока далеко, но приедет уже весной, а пока приходится довольствоваться долгими телефонными звонками. Гайлис красивый. Он выбеляет волосы и носит рюкзак в шашечку, катается на скейте и невольно притягивает к себе девушек. Он ласковый, тактильный и очень часто говорит: «Я тебя люблю». По поводу и без, днём и ночью он любит преданно и безоговорочно. Он обещает прислать посылку и долго рассказывает, что туда положит. Разумеется, любимые конфеты Стерха, какие не купишь в России, новую майку взамен большой ему старой алкоголички… Пусть Гайл нервный и тревожный, в нём есть эта очаровательная нежность. Стерх слушает его голос и прикрывает глаза. А когда открывает, видит мелькнувшую тень у двери. И мысли — в хлам. Подслушивал, псина мелкая? Стерх прощается, кладёт трубку и заходит в комнату Алека. Мальчик делает вид, что читает книгу. Стерх рывком вырывает её, и, приблизившись к лицу, глухо рычит: «Ещё раз тебя увижу — по стене размажу. И мне насрать на твоего братца». Алек, зажмурившись, кивает и долго восстанавливает дыхание, когда Стерх уходит. Так близко. Стерх заглядывает в комнату, когда Алек молится. — Опять болтаешь с воображаемыми друзьями? Ну-ну, — выплёвывает Стерх почти автоматически и, придумав новую штуку, оскаливается. — Научишь? — Ты шутишь? — поворачивается Алек, забыв о таинстве. — Нет. Может, я тоже хочу отмолить грехи. Алек поднимается с колен и показывает, как нужно креститься. Стерх подходит к иконе, смотрит на неё с презрением и крестится в обратную сторону. — Господи! Дай сыну божьему Алеку побыстрее откинуться, чтобы он больше не трахал мне мозги своими небесными глюками и не вешал золотые картинки над моей дверью! Слышишь, Господи? Аминь! Алек дрожит всем телом, и по лицу крупными каплями утренней росы бегут слёзы. Стерх получает даже больше, чем хотел. Он подходит к Алеку, желая выплюнуть какую-нибудь гадость напоследок, но вместо этого берёт его за подбородок. Алек смотрит снизу вверх, не в силах шевельнуться, и только рвано всхлипывает. Он тяжело болен. Может, ему и впрямь осталось три понедельника. Он никогда не увидит море, никогда не попробует лесной земляники и не услышит, как Стерх играет на пианино. Скоро Диме некого будет защищать. Большой палец смазывает слезу по белой, как мел, коже. Алек перестаёт дышать, как пойманный змеёй кролик. Стерх не задерживает взгляд на его лице, резко одёргивает руку и убегает, так и не прошептав застрявшего в горле «прости». Стерх помнит про день субботний, и это, пожалуй, единственная заповедь, которую он более-менее выполняет. По субботам Дима всегда дома, поэтому на этот день недели ярости обрушивается больше, чем на какой-либо другой. Дима грубо сгребает в кулак рыжие волосы Стерха и тащит его к входной двери. У Стерха красно в глазах от боли. Его вышвыривают на лестницу, и он хватается в полёте за перила, чтобы не сломать позвоночник. Несколько минут на отдышаться, посидеть на бетонных ступенях, а потом на крышу, наверх, к небу, забыв про куртку, выкурить полпачки, чтобы губы посинели от декабрьского холода. Он уже привстаёт, чтобы исполнить план, но слышит щелчок двери. Алек. Он даже эту железную бандуру умудряется открыть тихо. В руках — ситцевый платочек, в котором что-то завёрнуто. Алек подходит, не поднимая головы, медленно спускается на ступеньку, садится рядом и прикладывает платок к красному пятну на руке, оставшемуся от Диминой медвежьей лапы. Холод. Он принёс лёд. Стерх ждёт объяснений, но Алек прячет глаза за копной чёрных кудрей и молчит. Наконец быстро, не объясняя ничего, клюёт носом щёку Стерха и убегает в квартиру, забыв про лёд. Видимо, придётся выкурить всю пачку. Стерх не уважает ни отца, который исчез сразу после новости о беременности матери, ни её саму. Честно говоря, он часто жалеет, что вообще родился. Жалеет настолько, что держит про запас канцелярский ножик в шкафу под одеждой. «Да лучше б ты меня бросил! Я же чувствую, что тебе лучше без меня!» — орёт в трубку Гайлис, замученный приступом тревоги, и Стерх, говоря что-то успокаивающее, осознаёт, что Гайл прав. Да, лучше без истерик, без ссор, без расстояния между ними, которого не будет, если они разойдутся. Бросив мобильник на кровать, он, как заколдованный, идёт к шкафу, берёт ножик и направляется в ванную. Сердце не стучит. Он ложится в одежде в белую-белую ванну, открывает грязный-грязный кран, и из него льётся прозрачная-прозрачная вода. Потом заходит Алек почистить зубы. Он закрывает кран, берёт нож из его рук, аккуратно кладёт в раковину и обнимает Стерха, мокрого и безнадёжного. Сердце стучит вновь с таким запалом, что у Стерха сбивается дыхание. Когда он выходит из ванной в полотенце на кухню, где уже крутится Алек над чаем, он выбрасывает ножик в окно. Шестой пункт — не убивай. Стерх, делавший это целенаправленно всё время пребывания в квартире, сейчас делает это случайно. Он курит на кухне, нарушая заповедь не Божью, но Димину, свесив ногу с подоконника, и выдыхает дым в приоткрытые губы Алека. «Цыганочка» не получается. Алек широко распахивает глаза, втянув неглубоко пропахший табаком воздух, медленно, как опускается на окно кленовый лист, падает на пол и захлёбывается в приступе кашля. Стерх сползает с подоконника, и нога попадает во что-то мокрое. Носок пропитывается красным. На обкусанных губах Алека пенится кровь. Он страшно хрипит. Обгрызенные ногти царапают распустившуюся болью грудь. Стерх, расправив крылья, летит в спальню и, бешено обводя глазами комнату, натыкается на ингалятор. Летит обратно, падает на колени в полёте, как рокер на сцене, и, положив на них кудрявую голову, дрожащими пальцами нажимает на кнопку. Алек не может надышаться. Когда горло перестаёт стискивать так беспощадно, он утыкается в серые спортивные штаны Стерха. — Я тебя испачкал, — жалобно стонет Алек. — Это моя кровь, — выдаёт Стерх, выдыхая. Не прелюбодействуй. Стерх вспоминает эту заповедь, когда прижимает его руки к постели и долго всматривается в чёрные, как обсидиан, блестящие глаза. Алек дышит часто и робко, хлопая ресницами, как невинный ягнёнок. Нет, он и впрямь ягнёнок. А Стерх — рыжий степной волк, рычащий и скулящий от жажды. Он растерянно оглядывает его худое лицо, ищет в нём черты Гайлиса и не находит ни одной чёртовой зацепки. Почему он сейчас сидит на этом тощем, некрасивом теле и не может оторвать взгляд от скул, глаз, губ? Алек с Гайлом слишком разные. Стерх не верит. Он, верная собака, прямо сейчас и прямо здесь предаёт своего Прекрасного Юношу. И на кого он променял? На мешок костей, который держится на любви к брату, Богу и — Стерх вздрагивает и мотает головой, отбрасывая эту мысль — к нему. Он наклоняется к до смешного и страшного тонкой шее и, боясь прокусить насквозь, целует, целует, целует, чувствуя, как постепенно дрожащие запястья, которые он так напряжённо держит, начинают расслабляться. Он мягко прихватывает кожу губами и медленно опускается к ключицам. «Не бойся», — тихо произносит он то ли себе, то ли жертвенному ягнёнку, и добавляет, чтобы окончательно сойти с ума от осознания, — «Алек». Стерх нарушает следующую заповедь на Рождество, когда мнётся в прихожей у Диминой куртки. Он выуживает из кармана три рыжие купюры, и через секунду они уже хрустят в кармане штанов, на котором осталось едва заметная каёмка пятна. Стерх вжикает молнией и старается потише закрывать дверь, чтобы не разбудить Алека, пусть он и спит не в коридоре. Долго ходит мимо полок Ашана, ища среди мишуры и игрушек что-то стоящее, и чуть не сплёвывает огнём на пол от мысли, что бюджет его составляет всего триста жалких рублей. Наконец хватает с полки снежный шар с домиком внутри. В глицерине падают снежные хлопья и блёски, похожие на блики в глазах Алека, когда он смеётся. Дурацкая сентиментальность. Стерх платит и стремглав несётся домой, прогоняя розовые мысли. Он ставит шар на тумбочку, там, где лежит ингалятор, и тихо уходит. Поцелуй за завтраком стоит мясной ссадины на лбу, которую он получит через пару дней, когда Дима решит надеть куртку потеплее. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Эту заповедь нарушал раньше сам безгрешный Алек. Он видит это в самых ужасных кошмарах: он дёргает Диму за рукав, шепчет на ухо, а старший брат, багровый от злости, вламывается к Стерху. Боженька говорил подставить вторую щёку на его бывшие издевательства, а он шёл к Диме рассказывать небылицы, как Стерх его толкнул, пнул, ударил. Как бы он ни орал, он в жизни и пальцем его не тронул. И когда Алек лежит со Стерхом, положив голову ему на разогнутый локоть, он паучьим пальцем проводит по одному из шрамов на его лице и вдруг, зажмурившись, крепко прижимается к исчерченному синяками, порезами, ожогами, ссадинами телу. — Что такое, ягнёнок? — Стерх гладит его по спиралькам кудряшек. — Меня должен простить не Господь, а ты. Прости меня за всё, — приглушённо шепчет Алек. — Прощаю, — подумав, отвечает Стерх. — Мы оба хороши. Последняя заповедь. Стерх хочет воткнуть в глаз Димы вилку каждый раз, когда тот обнимает младшего брата. Он с трудом сдерживается, продолжая есть котлету с макаронами, и Дима, словно чуя его ненависть, нарочно целует Алека в лоб. Конечно, он всё знает, как бы они ни прятались. Ни дать ни взять — дракон, рыцарь и принцесса. Рыцарь кладёт тарелку в раковину и отправляется в свою скромную обитель. Он листает контакты и натыкается на номер Гайлиса. Они не разговаривали уже, кажется, несколько веков, хотя с последнего звонка прошло дня три. Стерх поднимает палец над кнопкой с красной мусоркой и, помешкав, решительно нажимает на неё. Две минуты на осознание. «Дима сказал, что уйдёт через час на смену», — загорается контакт «Ягнёнок» на экране. «Давай убьём его и сбежим в Америку», — улыбается телефону Стерх. «Просто сбежим», — отвечает Алек, и Стерх слышит тихий смех за картонной стеной.