Лес в грозу или Формула счастья

Елена Леопольдовна Бомгарт родилась в семье обрусевшего немца Леопольда Леопольдовича Бомгарта и крещённой еврейки Анны Семёновны Шаган. О знакомстве ее родителей тоже стоит рассказать. Анна была, можно сказать, некрасивой: низкого роста, худая, бледная; имела острое треугольное лицо, длинный прямой нос, свойственный почти всем людям ее национальности, и большие ладони на тонких руках. Хороши в ней были, пожалуй, только большие тёмно-карие глаза, всегда немного грустно смотрящие из под тонких бровей; да волосы, чёрные, гладкие, отливающие синевой и отчаянно выскальзывающие из причёсок. Ох и много истратили слуги сахарной воды, чтобы завить локоны надлежащим образом! Когда однажды на Рождество Анна вернулась с катания на коньках на морозе, то простыла и слегла с горячкой. Никому из домашних не удалось сбить жар первыми на то средствами, и отец девушки пригласил доктора. А доктором оказался Леопольд Леопольдович, недавно закончивший университет, но уже ставший успешным в своём деле. Он тогда был довольно красив: светлые волосы обрамляли его лицо крупными волнами, зелёные глаза смотрели спокойно, но весело; он носил очки, которые придавали его лицу ещё большее добродушие и выдавали недурной ум. Анна болела долго, что было вызвано неумелым врачеванием старых нянюшек, и за время болезни успела проникнуться к нему сильной симпатией. Он, впрочем, тоже остался к ней неравнодушен. Когда больная уже поправилась, Леопольд Леопольдович пришёл в последний раз её проведать. Они смогли остаться почти наедине – одна только глуховатая тётка Анны сидела в углу, вязала и неодобрительно на них посматривала. Много и тихо говорили. Анна спрашивала у Леопольда Леопольдовича о человеческой анатомии, лечебных травах и прочих подробностях его профессии. Он же показывал ей рисунки в своей записной книжке, на которых были изображены лёгкие, человеческий скелет, сердце и что-то ещё. И все это со множеством стрелок, подчёркиваний, кружочков и надписей, сделанных быстрым косым почерком. – А это как по латыни? – спрашивала тихо Анна и наугад указывала тонким пальцем в рисунок. – Cerebrum, – отвечал задыхающийся от волнения доктор. – Это человеческий мозг… Он у нас в голове. – Что вы говорите, – она улыбалась всё шире и шире. – Ах, должно быть, ужасно интересно лечить людей, знать, что у них делается в орг… Как вы говорили? – В организме. Я хочу пробоваться в хирурги, но не знаю, право, смогу ли… – У вас непременно получится. – Анна, я хочу сказать вам… Нет. Спросить хочу, – Бомгарт невесомо коснулся её руки, заглянул в глаза. – Могу ли я надеяться?.. – Вы… влюблены в меня? В меня, правда? – Влюблён. Бог знает, чем эта маленькая, некрасивая девочка так его очаровала. Она была ужасно удивлена, прекратила улыбаться, но все же посчитала глупым скрывать то, что делалось у неё на душе уже долгое время. – И я в вас, – прошептала Анна, и тут же чёрные глаза увлажнились слезами. – Как всё ужасно, monsieur Бомгарт! Меня хотят выдать замуж за какого-то богатого купца, которого я и в глаза не видела! Он дал мне три дня на раздумье, а у самого дела в другом городе. Вернётся через неделю и хочет сразу венчаться, если я соглашусь… – Нет, не соглашайтесь… От одной мысли о том, что вы можете выйти за другого... Хотите, я сегодня же попрошу вашей руки? Прямо сейчас, – Бомгарт был растерян и говорил очень взволнованно, даже не до конца понимая, чтó он говорит. – Да, я очень хочу… Да только согласятся ли мои родители благословить нас? – Поверьте, милая, дорогая Анна, я умею уговаривать людей. Я добьюсь. Он, быстро поцеловав её руку, вскочил с дивана и почти выбежал из комнаты. Анна приложила ладонь к похолодевшей от радости груди в вырезе корсажа в тот момент, когда старая тётка, пожевав сморщенными губами, недовольно пробасила: – Уж вся искокетничалась, бесстыжая девка! Хоть бы меня постыдилась, а то ведь так и хохочет, так и вертится перед ним! И ведь было б перед кем! Перед каким-нибудь военным, майором хотя бы, или купеческим каким побогаче, а то ведь перед лекарем нищим! Засмеявшись, девушка легко и быстро подскочила к тётке, разбросавшей по креслу свои шали, согнулась пополам и обвила тонкими руками её круглые плечи. – Ах, тётушка, да ведь вы ничего не поняли! – Что говоришь? Как это не поняла! Распустилась тоже! Анна снова залилась смехом, отскочила от тётки, быстро провела руками от лба до затылка – проверить, в порядке ли причёска – и, чуть подскакивая, выскочила за двери. Долго ждать не пришлось. Родителям было в сущности всё равно, за кого выдать старшую дочь. Главное – поскорее, ведь к средней уже посватался офицер, а дочерей выдавали замуж по старшинству. Молодой человек добился у родителей девушки благословления, и через некоторое время двадцатитрехлетний Леопольд Леопольдович Бомгарт женился на Анне Семёновне Шаган, которой едва минуло восемнадцать.

***

Шесть лет прошли как нельзя лучше. На второй год брака у пары родилась дочь Леночка. Отец души не чаял в долгожданном кудрявом ангелочке, а матушку от материнства стало не узнать – похорошела, раздалась, зарумянились. Дочку обожала до самозабвения, наряжала, как куклу, и часами могла любоваться на созданный собственными руками наряд, будь то платьице или цветочная гирлянда на голову. Но слабое с детских лет здоровье взяло верх. Беда пришла когда не ждали – в тысяча восемьсот тринадцатом году Анна, будучи беременной вторым ребёнком, умерла от болезни, не дожив до двадцати пяти лет. Пятилетняя девочка осталась с отцом и молодым слугой Фёдором, который нанялся почти сразу после горького события. Леопольд Леопольдович был большую часть времени занят в больнице, но время для дочери находил всегда. Он сам обучал её всему тому, что знал сам. Благодаря ему, Лена научилась считать, писать, читать; знала историю России, географию, хорошо разбиралась в биологии и химии. Кроме того отец обучил её немецкому языку, который стал для девочки почти родным. Лена выросла не то чтобы красавицей, но уж во всяком случае наружности приятной. Пошла в отца: волосы светлые, пушистые, ровно лежащие мелкими волнами; ярко-зелёные глаза её, обычно смотрящие весело, могли, однако, послать такой прожигающий взгляд, что не каждый мог его выдержать. И характер достался отцовский: она во всём могла найти что-то хорошее, почти никогда не грустила. А вот из дома выходить не любила (всё с книгами сидела) и петербургского общества недолюбливала, подруг почти совсем не заводила, только с одной вела долгую переписку. В восемнадцать лет Лена решила посвятить свою жизнь медицине, вдохновившись отцом. Леопольд Леопольдович стал брать её с собой в больницу вопреки недовольным взглядам других врачей, учил определять болезни, показывал как накладывать швы, проводить вскрытия тел. Однажды Леопольд Леопольдович предложил Лене самой попробовать провести вскрытие. Девушка разволновалась, и отец налил ей водки. – Да вы что, Vater , я не буду, – Лена замахала руками. – Выпей, Леночка, тебе так легче станет. Делать было нечего, Лена зажмурилась и выпила стакан залпом. – Ах ты, господи, мерзость какая! – Ничего, потерпи. Голова у неё побежала, но через мгновение стало ей в самом деле легче. Девушка удачно провела вскрытие и установила точную причину смерти. С тех пор Лена перед каждым вскрытием выпивала водки.

***

Два года прошли однообразно: Лена продолжала практику, освоила латынь. Леопольд Леопольдович обещал устроить её на работу в больницу, правда, только лишь своей помощницей, большее было невозможно. Но однажды Бомгарт вернулся из больницы весь бледный и испуганный. На вопрос дочери о том, что случилось, он бессильно опустился на диван. – Лена, меня ссылают. Та села рядом, как будто совсем не испугавшись и не удивившись. Только маленькая рука сжалась на подоле платья. – За что? – голос её был слаб. – Я пытался воскресить ребёнка, умершего во время операции. Ссылают в какое-то село в Малороссии. Очень далеко и, кажется… очень надолго. Ехать через пять дней, в среду. – Тогда я должна собрать вещи... Леопольд Леопольдович побледнел ещё сильнее и повернулся к дочери, схватил её руки. В глазах его читался плохо сдерживаемый страх. – Что ты… Что ты, Лена! Опомнись, слышишь! Там ведь тебе не уездный город – дыра, богом забытая! Ты же себя зря погубишь! А здесь ты нужна, я тебя устрою, у меня знакомый в больнице поможет, у тётушки своей поживёшь, а там... – Нет, Vater! – Лена вырвала свои руки и на эмоциях вскочила с дивана. – Я без вас здесь одна не смогу! Что тётка, ей лишний рот даром не нужен, а я… Ещё не хватало в приживалках сидеть – стыд-то какой! А там я вам помогать буду, там, верно, и доктора-то нет, раз туда ссылают, – девушка вновь опустилась на диван и обняла отца. – Неужели вы не понимаете, что я вас не оставлю? Что Малороссия – я бы с вами хоть на край света! Я еду с вами, решено! – Леночка, ты прямо декабристка…

***

На следующий день Лена попросила у отца денег и пропала до вечера. У неё появилась очень смелая идея. Не так давно в письме от подруги она прочла о подвигах кавалериста, который, как выяснилось, оказался женщиной, и прониклась до глубины души. В деревне она не смогла бы ходить в платье, пусть даже самом простом. Неудобно жутко даже здесь, а там каково по грязи да ухабам? Наконец, ей просто надоело носить тесные платья с корсетом, который, впрочем, она никогда не затягивала сильно. В семнадцать лет, когда отца не было дома, Лена тайком надела его костюм. Надо сказать, на её фигуре он сидел довольно хорошо и даже был ей к лицу. «Деревня не Петербург, там меня осуждать не станут. Разве что всякие суеверные бабки да старики… Ну и черт с ними! Не закидают же камнями», – подумала Лена. Вечером она вернулась с узлом каких-то вещей. На вопросы отца и слуги не ответила, захлопнув дверь своей комнаты. Собираясь, Лена сложила в дорожный сундук пошитые ей на заказ мужские вещи из того самого узла (каково же было удивление портних, когда к ним явилась девушка и попросила сшить на неё рубашки, жилеты и брюки, но она соврала, мол, для маскарада – всё равно больше не увидятся), простое платье для поездок в город в крайних случаях, сапожки на каблуке (для той же самой цели), бельё и ещё что-то по мелочи. Вечером, перед отъездом, Лена встала перед зеркалом и отрезала свои длинные, до самых колен, волнистые волосы до середины лопаток. Враз голове стало легче. Рано утром, когда было ещё темно, она вышла к отцу в чёрной мужской паре, мужском же сером пальто и сверкающих новизной сапогах. Распущенные волосы она стянула белой лентой, завязанной за ушами на манер ободка; воротник белой рубашки повязала шейным платком. Леопольд Леопольдович не высказал ни возражения, ни даже удивления, а лишь сказал как дочери к лицу этот наряд.

***

Дорога до села с говорящим названием Диканька была довольно долгой. Когда же наконец приехали, Лена спрыгнула с подножки брички и поймала несколько удивлённых взглядов от сельских жителей. Конечно, не каждый день встретишь девушку в мужском платье! Впрочем, Лене было на них плевать; она рассматривала само село. Ничего необычного: десятка с три или четыре дворов, песчаные, но довольно ровные дороги, крестьяне на улице, дети, собаки и бесконечные взгляды, которых становилось все больше с каждой секундой. Один из них Лена запомнила очень хорошо. Он был от человека, одетого по столичному, чем тот резко выбивался из окружающей обстановки. Лену позабавило то, что этот человек был не на много выше её самой, и тем более ниже крестьянки, которая его о чём-то спрашивала, но при этом выглядел уж очень важно. Лене он сразу не понравился, не по себе стало от надменности, с которой он внаглую её разглядывал. Этим человеком оказался, как девушка потом узнала, Александр Христофорович Бинх, глава местного управления полиции. А эта самая крестьянка, высокая и толстая баба, чем-то похожая на курицу, увидев приезжую девушку, перекрестилась. Лена прыснула со смеху, увидев это. Когда Лена, Леопольд Леопольдович и до сей поры верный им Фёдор перенесли вещи в дом, оставшиеся, наверное, от предыдущего сельского доктора, прибрались, малость обустроились, девушка осмотрела их участок: напротив дома стоял довольно большой сарай с дырами в крыше и кое-где в стенах, неподалёку находилась крошечная баня и было даже что-то похожее на стойло. У Лены как раз был любимый конь, вороной Казак. Словом, жить в этой глуши было можно.

***

Полтора года Леопольд Леопольдович и Лена жили и работали в Диканьке. Сельчане поначалу побаивались и остерегались девушку, но со временем это переменилось за счёт её заслуг. На её внешний вид закрыли глаза, стали уважать, ходили за помощью к ней и её отцу, на всех свадьбах да именинах, где Лена множество малороссийских песен выучила, потому что петь очень любила, они почётными гостями были. Хозяева подносили им чарку, Леопольд Леопольдович пил не глядя и тут же веселел, да и Лена ни от чего не отказывалась, ничем не брезговала, опрокидывала только так. Только лишь отношение со стороны господина Бинха оставалось по-прежнему скептичным, даже холодным. Но, как поняла Лена, такое отношение он проявлял ко всем без исключения. Да и не очень-то её это заботило. В Диканьке девушка не скучала: помогала отцу проводить вскрытия и лечить людей в приспособленном для этого сарае, продолжала совершенствовать свои знания, много читала, и не только по-русски, ездила верхом в поле и лес за разными лекарственными травами, которые собирала в мешочки и хранила на полке. Когда становилось нечего делать – раскладывала пасьянс, училась гадать на картах, иногда распевала с Фёдором романсы. Завела себе подругу – Дану, дочь сельской повитухи, решившую обучаться делу матери. Ей было тогда семнадцать лет, но они с Леной прекрасно подружились. Дана слушала о человеческой анатомии, смеялась, когда Лена говорила латинские названия разных заболеваний и растений. Дана тоже посвящала Лену в подробности своего дела, но та чаще всего прерывала подругу – сколько бы она ни повидала за свою врачебную практику, становилось противно. В общем, жизнь складывалась хорошо. Да только Леопольд Леопольдович всё больше прикладывался к бутылке. Выпивать он начал ещё после смерти жены, но теперь стало совсем худо. Лена причины так и не узнала, но догадка была – обида на то, что вынужден растрачивать свой недюжинный талант в такой глуши, когда мог бы заниматься медициной где-нибудь в Европе, ещё и дочерину жизнь загибает. В январский день тысяча восемьсот двадцать девятого года он не проснулся. У отца наверняка была совершенно испорчена печень – почти полтора года пьянства дали о себе знать. Проводить вскрытие было выше сил Лены. На похороны пришли люди чуть ли не со всего села. Лена стояла в чёрном пальто и чёрном платке на голове, бесшумно роняя слёзы. Пришёл даже Бинх, недолюбливавший пьющего доктора и его странную дочь. Он тогда, кажется, первый раз проникся жалостью к девушке, видевшей смерть уже дважды, оставшейся круглой сиротой. «Девочка ещё, – думал глава полиции. – Как она одна будет?» Уходя с кладбища, он неожиданно даже для себя бегло пожал Лене руку и пожелал: – Приходите скорей в себя. Вы нам всем нужны. Лена кивнула и пошла с Фёдором домой. Только он теперь и остался. А так одна. Одна на всём белом свете. Четыре дня она провела в истерике. С утра до ночи плакала в подушки и не выходила даже во двор. Фёдор отпаивал её чаем с мятой, дающим успокоение. Следующие три месяца Лена понемногу приводила себя в чувства и привыкала к самостоятельной жизни. Когда весной госпоже Бомгарт исполнилось двадцать два, она решила, что дальше так распускаться просто непозволительно, пора продолжать жить. Она снова стала работать (до этого она, конечно, принимала у себя редких пациентов, но большинство просто не решались тревожить переживающую горе девушку), начала ездить на коне в поле для поправки расшатавшихся нервов, возобновила полностью общение с Даной, даже стала выбираться на гуляния.

***

Всё было гладко, но осенью начались странные убийства девушек. Лена была насторожена, но не напугана. Вообще она старалась никому не показывать собственный страх, это казалось ей сродни унижению. Не хотелось казаться слабой, тем более когда она уже столько пережила. Для раскрытия этого тёмного дела даже обещался приехать следователь из самого Петербурга. – Чёрт знает что такое! – шипела Лена, узнав об очередном убийстве. – Никакой спокойной жизни в этой дыре! – Да не ругайтесь вы, Елена Леопольдовна, – успокаивал Фёдор. – Может образуется всё, когда следователь из Петербурга прибудет. Чайку не угодно ль? – Иди ты… – та не успокоилась и, в сердцах плюнув, ушла к себе в комнату. «Образуется всё… Как же! – думала, садясь за стол. – Что ж, поглядим, как этот следователь раскроет все три убийства, если к его приезду их за десяток не перевалит!»