Лес в грозу или Формула счастья

ты – как сон в судьбе, песня над снегами. знать, коней тебе черти запрягали

С утра уже стало ясно, что день обещает быть интересным. Это я поняла не только когда когда карты два раза пообещали мне какой-то разговор, выдав две семёрки – червей и бубей, – но и когда за мной прибежал Тесак и повёл на один из дворов, где на сарае был нарисован огромный, во всю крышу, знак всадника и уже стояли Гоголь с Бинхом. А ещё казаки с лестницей. – Елена Леопольдовна, вы можете определить чем нарисован знак? – спросил Николай Васильевич, даже не поздоровавшись. Хорошее начало. – Попробую. Ставьте, – я махнула рукой казакам. Они поставили к низкой крыше сарая лестницу. По ней, придерживаемой ими, я залезла и присела на ступеньку. Почувствовав знакомый резкий запах, я немного повернула голову и констатировала: – Господа, а это не краска – это кровь. Краем глаза я видела, что Бинх не отводит от меня взгляд. Боится, что упаду? Уж больно спокойно я расселась на шаткой лестнице. Вряд ли. Хотя, тут разве угадаешь… Я собрала рукой волосы сзади и наклонилась ближе к кровавым подтёкам. – А ещё здесь клочки собачей шерсти. – То, значит, ведьмак малевал, – заметил Тесак со скорбным лицом. – Я покуда дитём был, мне бабка сказывала, будто они послания свои кровью мёртвой псины малюют. Я спрыгнула с лестницы, чем мгновенно привлекла испуганный взгляд Бинха и растерянный Гоголя. – Так недолго и ноги переломать, – скептично заметил первый. Но от моего взора не укрылось то, как он выдохнул, увидев, что я, целая и невредимая, живо выпрямилась и подошла к ним. – Постараюсь этого не сделать. Я вам больше не нужна? – Нет, можете идти.

***

– Фёдор, баня затоплена? – крикнула я с порога, стягивая пальто. – Только что затопил! – крикнул он из своей комнатушки. – Вы первая ступайте, а я опосля. – Хорошо. Нет лучше места, чтоб подумать о чём-нибудь, чем баня. А подумать мне есть о чём. В комнате я, раздеваясь, скинула жилет прямо на пол, но, услышав звонкий удар, чертыхнулась. Подняла и вытащила из кармана часы. Вроде целы.

***

Отчего же Бинх так переменил своё отношение ко мне? Этот вопрос уже битых полчаса стучал головной болью у меня в висках. Невооружённым глазом было видно, что он, говоривший, что люди не меняются, сам вдруг стал, пусть немного, но другим. Его извинение несколько дней назад, «спасение» меня из Чёрного Камня, разговор вечером того же дня, разрешение нарушать комендантский час, его приход вчера с ушибленной рукой (в иной раз он бы и с переломом не пришёл из-за своей гордости, в город бы поехал) – всё это складывалось в одну картину, название которой я дать пока не могу. При этом всём я отметила некую закономерность – сперва он как-то скидывает свой ледяной панцирь, говорит со мной без надменности, извиняется, доверяет свои тайны и прочее, а после возвращает первоначальную манеру поведения, будто ничего не было, вам, мол, Елена Леопольдовна, приснилось. Никогда прежде я не была в таких противоречивых чувствах, как сейчас. Чёрт возьми, вот раньше не было забот – виделись дай бог пару раз в неделю, разговаривали и того меньше, голову забивать не приходилось… Силясь унять боль в висках и жар растёртого докрасна тела, я окатилась из ушата прохладной водой. Баня была ужасно маленькой, едва вмещала печь, полог, на котором стояли лохани, ушаты и коробочки с мылом, да железную бочку с холодной водой. Маленькое окошечко всегда зашторивалось плотной белой занавеской, пропускавшей свет. Под потолком висели разбухшие от влаги веники и мотки мочалы. А рядом с выходом ютилось узкое зеркало. Я подошла к нему, провела рукой по запотевшей поверхности и оглядела себя: струйки воды ещё обрисовывали моё тело, не слишком худое для горожанки и не слишком полное для крестьянки, что я называла «в самый раз», напоминающее фигуры греческих статуй, которые я видела нарисованными в отцовских книгах, или женщин с картин Тициана и Рубенса. Талия, не знавшая затянутого корсета уже два года, но при этом оставшаяся стройной, высокая грудь, короткая шея, которая мне никогда не нравилась, лицо с румяными щеками, тёмными бровями и ресницами, не идущими вровень со светлыми волосами, зелёные глаза без отблесков света, с расширившимися от темноты бани зрачками. Я ещё могу нравится. Но можно ли меня полюбить? С этими нелёгкими мыслями я запахнула халат, не обнаружив пояса, подвязалась лентой от волос и пошла домой, вытирая на ходу голову.

***

– Неужели вы хоть сколько-нибудь не смогли разглядеть убийцу, запомнить какие-то приметы? – спрашивал Бинх у Гоголя, пока я рассматривала тело девушки с колом в сердце. Не успела я как следует отдохнуть после бани, как меня уже потянули сюда, в мрачную хату убитой Ульяны. Странная девка была, негласно со мной соперничала в травничестве. Делать было нечего, я повязала непросохшие волосы платком и пошла разбираться с этим. – Не успел. Елена Леопольдовна, – Гоголь вырвал лист из блокнота и протянул мне. – Вы не знаете, что это за язык? Я прочла непонятное скопление слов на латинице: «Sumito dolis ognis metromini vins». – Вообще напоминает латынь, но ни единого такого слова я не знаю. Тесак, помоги-ка приподнять её. Но поднять девушку не удалось. Руки у неё были прибиты гвоздями. – Боже мой… – Что там ещё? – Бинх отозвался на возглас Тесака. – Гвоздь, и не простой, – сказала я, с трудом вытаскивая его из руки Ульяны, – а серебряный. Господа, взгляните. – Позвольте, – Бинх взял у меня гвоздь и, повертев в руке, вернул обратно. – Такими гвоздями заговорёнными ведьм распинают, – Тесак поведал очередную легенду. – Получается, Ульяна – ведьма и она могла служить всаднику, – заключил Гоголь и посмотрел на меня. Я неопределённо пожала плечами. Не нравится мне эта ситуация. – Всё равно не понимаю, какого чёрта вам понадобилось тащиться сюда в одиночку, – с недоверием сказал Бинх. – Николай Васильевич, вы уверены, что вам этот убийца не померещился? А ведь правда. Гоголь, как я поняла, был найден без сознания, велика вероятность, что снова валялся в припадке. – Вы хотите сказать, что я убил Ульяну? Зачем мне её убивать? – это был самый глупый вопрос, на которой можно было бы придумать бесконечное множество ответов. – Не знаю, но если предположить, чисто теоретически, если она могла быть ведьмой и пособницей всадника, и вы, к примеру, тоже, то она могла бы вас выдать, и её смерть была бы вам на руку. – Вы что вообще несёте? – спросила я, чуть загородив собой друга. – Это я так, чисто теоретически, – издевается. – Вы теряете время на пустые теории, а по хутору гуляет новый убийца, я видел его собственными глазами, – разгорячившись заявил Гоголь. – Видели. Но не запомнили, – холодно заключил Бинх и вышел. Николай Васильевич чуть не зашипел от злобы.

***

После вскрытия тела покойной, которая меня изрядно удивила отсутствием всяких следов разложения, я пошла домой. Что делать с телом мне не сказали и спросить было не у кого, поэтому я оставила его в сарае. Труп он и есть труп, сам никуда не денется. А вот прийти за ним могут. Услышав громкую возню, я, перво-наперво подумав, что кто-то позарился на мои запасы водки, что я хранила в сарае, выбежала из дому даже без пальто и в сарае увидела столпившихся в кучу Бинха, Гоголя, Тесака, Вакулу и Якима. И лежащего без сознания парня. – Господа, какого чёрта? – спросила я, прокашлявшись. – Что здесь творится? – Вы вовремя, Елена Леопольдовна, – сказал Бинх, выравнивая дыхание. – Вот, полюбуйтесь, кто тело украсть хотел. Он указал на парня на полу, а я удивлённо отступила на полшага назад. Если он и вор, то, по-моему, покойница – последнее, что можно украсть. – А сейчас что с ним делать? – Известное дело, в участок. Тесак, вяжи ему руки. Вы, кстати, должны пойти с нами, ваши показания нужны. – Это зачем? – А чей сарай? – отозвался он, пряча саблю в ножны. – Кто оставил тело без присмотра? – А куда я должна была его девать? – с вызовом спросила я. – Вы мне никаких указаний не давали. А помимо того, чтобы караулить вашу мертвячку, у меня другие дела есть. Всего на несколько секунд пересеклись наши взгляды, но в свой я вложила столько душевных сил, что Бинх просто не выдержал и кивнул. – Да, тут ваша правда. Мой недочёт, не сердитесь. Николай Васильевич, вы тоже идёте, остальные свободны.

***

– Ну и кто ты такой? – облокотясь на стол, спрашивал Бинх у парня со связанными за спинкой стула руками. – Имя, звание? Так весь день молчать будешь? Я, поскольку мои показания решили взять позже, сидела на лавке и вспоминала, как несколько дней назад всё было также. Только на стуле сидел пастух Фёдор, а я стояла у стены. Я тогда сдержала Бинха от рукоприкладства. Смогу ли сейчас, если он снова возьмёт кнут? – Ты отвечай, морда, когда тебя спрашивают! – Насколько я понимаю, – спокойно заговорил Гоголь, оттеснив его в сторону, – Ульяна была ведьмой. Вы её убили для какого-то обряда, ритуала… – Ведьма, обряд, ритуал, вы не видите, перед нами обыкновенный душегуб! – нервно перебил Бинх. Гоголь достал откуда-то листок с той самой полулатинской непонятной надписью и протянул парню. – Вам это знакомо? Тот удивлённо глянул на него и сказал что-то на языке, тоже напоминающем латынь, как и надпись на листе. Я ничего не поняла, Гоголь тем более, а парень сказал, что всё понятно. – Да он просто издевается, – Бинх презрительно фыркнул, закатив глаза. – Тёмная латынь, – выдал допрашиваемый. – Язык заклинаний, вам всё равно не понять. Как говорится, ежели слепой ведёт слепого, оба упадут в яму. Евангелие от Матфея, глава пятнадцать, стих четырнадцать. – Это кто ж тут слепой? – снова напустился Бинх, сверля парня взглядом. – Погодите, – прервал Гоголь, явно заинтересованный цитированием Евангелия. – Откуда вы так хорошо знаете священное писание? – Откуда? Меня зовут Хома Брут. По образованию богослов, по призванию – экзорцист. Заговорил, чёрт. Вот и сработала теория с двумя следователями – добрым и злым. – Экзорцист? Ты? – язвительно спросил Бинх, мельком глядя мне в глаза. Я усмехнулась. – Вот вы преступников ловите, – скептично заговорил парень. – А я призван в церковные ряды бороться с нечистью. Странствую, выискиваю одержимых бесами, провожу обряд очищения. – Что вас привело в Диканьку? – продолжил Николай Васильевич. – Я за этой ведьмой, почитай, три года гонялся. Почти поймал, а тут вы… – Почти, – сказала я саркастично. – Видать, слабоват у тебя размах, мил человек. Ульяна хоть и дура, а не по зубам. После этого я глазами уловила не только одобрительный взгляд Бинха, но и какие-то странные, почти незаметные телодвижения Брута, а именно его возню связанными руками, будто занемели они. По мере того, как он ими шевелил, у меня разрасталась тревога. Я сидела почти у самого окна, соответственно, не могла как следует видеть, что происходило за спинкой его стула, но что-то заставило меня выпрямиться и наклониться чуть вперёд. – Погодите, мы отвлеклись, – вмешался Гоголь. – К этой надписи. Что здесь написано? Тут-то, мой глаз и зацепился за нужную деталь. – Руки! – заорала я, вскакивая с места и указывая на парня. А тот, чёрт знает как всё-таки выпутавшись из верёвок, одним слаженным движением схватил со стола кол и приставил к горлу Гоголя. Я вскрикнула. – Только дёрнешься, я убью его! – зашипел он Бинху, мгновенно вытащившему саблю. – В клетку, – Брут повернулся ко мне. – И ты тоже. – Ты, сволочь, совсем страха не ведаешь?! – Не надо, Александр Христофорович, – я сделала пару шагов, всем своим видом говоря, что так будет лучше, легонько потянула его за рукав к клетке. Он обречённо взглянул на меня, прошёл вслед за мной в камеру и запер замок. – Ключи! – Если хоть один волос упадёт с головы Николая Васильевича, я тебя на столбе повешу! – крикнул Бинх и бросил связку на стол. – Не повешу – в землю закопаю! Живьём! Брут и всё ещё удерживаемый им Гоголь вышли, а мы остались одни в запертой клетке. Что ж, вечер перестаёт быть томным.

***

Минут пятнадцать я скучающе сидела на лавке, а Бинх, насколько это было возможно, мерял шагами тесную камеру, шурша разбросанной соломой. – Может, в слуховое позвать? – Попробуйте. Как только я встала, отряхивая штаны, и ступила одной ногой на лавку, он подал мне руку. – Не стоит. У меня же не идёт кровь, – я, взявшись за прутья в окошке, рывком приподнялась и поставила вторую ногу. – Как хотите… Тихо, тихо! – всполошился Бинх, когда эта самая нога вдруг соскользнула, резко дёрнув меня вниз. Я заметила его руку, рефлекторно вскинувшуюся ко мне. – Стою. В не слишком удобной позе клонясь к слуховому, я задрала голову. Только туман и темнота, да наверху освещает молния, больше не видно. Но всем этим замок не откроешь, и я заорала: – Люди! Кто-нибудь! – мне в ответ откликнулись собаки. – Народ! Куда запропастились все, чёрт возьми! – Да нет там никого, – перебил Бинх снизу. – Ночь-полнóчь, ещё и гроза, все по домам сидят. Слезайте. Слезть-то я слезла и села обратно, но всё осталось по-прежнему. И сделать ничего нельзя. Скукотища, хоть на стену забирайся. В скором времени мне надоело сидеть в полной тишине и я замычала себе под нос песню, услышанную на какой-то свадьбе. От Бинха это, естественно, не укрылось. – Что вы делаете? – Вам, может быть, весело сидеть здесь в полной тишине, а мне нет. – Тогда уж в голос пойте, может хоть кто-нибудь на улице шатается, так услышит и придёт, – сказал он, садясь рядом со мной. Я, дёрнув плечом, прокашлялась и затянула не очень сильным, но чистым голосом:

В саду при долине я розы рвала, Рвала и бросала под те ворота, Рвала и бросала под те ворота. "Не смейся, козаче, что я сирота”.

Набрав побольше воздуха, я продолжила, но никак не ожидала, что Бинх тихо, почти неслышно, подхватит:

Не смейся, козаче, что я сирота, - Пришел бы ты сватать, а я б не пошла”. “Не бойся, дивчино, и так не пойду - Объеду Россию и краше найду!”

Видать, настолько часто на всех гуляньях её запевают, что уж выучена наизусть.

Объехал Россию и все города - Ой, не нашел краше, чем та сирота. Ой, не нашел краше, чем та сирота, И снова вернулся под те ворота.

Я ощутила прежде неведомое, колющее под рёбрами чувство, говорившее мне, не сомневаюсь, о единении с этим человеком именно в эту минуту. Вот если бы можно было вот так всегда, а то надоели мне эти препирания хуже горькой редьки. Отчего он не может быть таким? К чему продолжает эту нелепую, непонятно когда затеянную войну? Ведь ему стоит только приглядеться – он всё поймёт… Но пение наше ничего не дало, и от долгого сидения у меня затекли ноги. Теперь уже я расхаживала по камере, а Бинх сидел, размышляя. – Одно ваше присутствие, Елена Леопольдовна, заставило меня сдержаться и не свернуть этому экзорцисту шею, – он потёр виски. Мне этот жест был хорошо знаком. – Сделайте милость – в следующий раз хоть убейте, слова не скажу, – сказала я, всё приглядываясь к нему. – У вас голова болит? – Болит. – Мне не стоило петь. Из-за этого? – Да бросьте. Голос ваш хуже никому не делал. Я по старой памяти припомнила движения рук и шагнула к Бинху, поборов дрожь в пальцах. – Встаньте. – Зачем? – Я хочу помочь.

***

Когда я встал и шагнул к Елене Леопольдовне она осторожно дотронулась пальцами до моих висков, прошлась по ним круговыми движениями, провела вниз по шее, лбу и переносице, зажимая какие-то точки. И так несколько раз. Кажется, я даже покраснел. Может быть, сам Бог послал мне эту минуту, чтобы объясниться с ней. Всё-таки я законченный идиот, если решил завоевать её внимание своими ни к селу ни к городу пришедшимися остротами. Споря с Гоголем, я проиграл самому себе. – Лучше? – спросила она, закончив, но не отняв рук от моего лица. – Да. Сердце у меня забилось с такой силой, что, кажется, вот-вот сломает мне рёбра. Елена Леопольдовна собралась убрать руки, но я схватил её ладони и прижал к своей груди. В эту минуту я не мог нормально соображать, что творю. – Вы хотите мне что-то сказать, но боитесь, – тихо сказал я, а у неё зашлось дыхание. – Я даже знаю, что. Какой она была в эту минуту, когда время замерло! Её щёки, покрасневшие то ли от жара, то ли от смущения, глаза, потемневшие от скудного освещения, губы, хватающие воздух – всё это было так прекрасно, что лучше этого ничего в мире не могло быть. Когда-то услышал на Кавказе выражение «Кровь кипит, глаз горит» – это я могу сказать о ней сейчас. – Что же? – еле слышно спросила Елена Леопольдовна на выдохе. Я не выдержал и, переместив руки ей на талию, приложился к её тёплым губам с такой силой, что она чуть прогнулась назад и, чтоб не упасть, обвила руками мою шею. Не оттолкнула. У меня внутри что-то приятно кольнуло и я почувствовал, как у Елены Леопольдовны сердце стучит похлеще моего. В этот момент, услышав шаги у входа, которые не сразу дошли до моего поплывшего не в ту сторону мозга, она отскочила от меня и прижалась к решётке, тяжело дыша. Вошёл Тесак с пачкой бумаг. Представляю, что он мог подумать. – Ну, слава богу, я уж извелась вся! – вскрикнула она. – Александр Христофорович… Елена Леопольдовна, вы как это… – Где они? – я перебил его бормотание, стараясь казаться внешне спокойным. – Открой нас, вон ключи. – Сейчас… – Собирай казаков, и пускай отправляются на поиски беглого преступника Хомы Брута, – говорил я, пока он там копался. – Брать живьём и аккуратно, у него в заложниках Гоголь. – Понял… сделаю. Он почти уже вышел, но тут же в участок, шатаясь, ввалился раненый казак и, хватаясь за косяк окровавленной рукой, проговорил: – Александр Христофорович… хутор… Чёрт, семь девушек! – Тесак, лошадь мне! И себе возьми, да про казаков не забудь! Живей! Он кивнул и кое-как вывел за собой раненого. – Елена Леопольдовна, идите домой. Она подошла было к двери, но, не выходя, обернулась и сказала: – Погодите. Есть у вас мысли, где может быть Гоголь? – Понятия не имею. Зачем он вам? – Как зачем? Этот гад его увёл не пойми куда, а вам и дела нет? – Сейчас мне больше дело до девушек на хуторе, – ответил я, застёгивая пальто. – От меня-то вы что хотите? – Дайте мне пистолет. Я посмотрел на неё через плечо. – Вы с ума сошли. – Мне нужно. Он же у вас явно не один. Ну вот куда её опять черти несут? Мне же потом это всё разгребать, ещё и пистолет мой запасной, не дай бог, посеет. Да и опасности для её жизни я точно не желаю. – На кой вам пистолет? – Я поеду искать Гоголя. Да что она бессмертная, что ли? – Исключено. Дождитесь, я вернусь с хутора, тогда для вас хоть всё село на уши поставлю. А одна даже не думайте, опасно… – Я знаю, но всадник не пометил мой дом, значит, не выбрал меня в жертву! – упрямо перебила она. – Если ему было нужно, он уже убил всех, кого хотел! Тем более вы сами позволили мне нарушать комендантский час. – Не в одиночестве, – напомнил я, цепляя на перевязь саблю. – Я беру с собой Фёдора. А у него ружьё, – Елена Леопольдовна шагнула ко мне, прожигая дыру взглядом. – Ну, можете вы хоть раз мне поверить? – вкрадчиво спросила она. – Я же не из своих каких-то целей, я друга спасти хочу. Чёртова девка, уставилась своими глазищами – попробуй-ка откажи, всё сделает по-своему, уж тут к гадалке не ходи. – Так я еду? – Елена Леопольдовна, – я подошёл и сжал её пальцы. – Не скрою, за последние дни вы стали мне дороги, и я ведь просто не прощу себя, если с вами что-то случится. Не передумаете? – Вот пусть сперва случиться, а там посмотрим, – ответила она, улыбаясь. – Я ведь не шучу. В дверях, конечно, без стука показалась тесачья физиономия и доложила запыхавшимся голосом: – Готовы… лошади… Казаки село… прочёсывают. – Сейчас. Когда он скрылся, я, чувствуя на спине пронзающий до самой глубины взгляд, взяв из ящика стола ключик, подошёл к шкафу у дальней стены, отомкнул замок и достал с полки пистолет. Давно здесь лежит, но заряжен, это я помню, и стрелять должен справно. – Ну, глядите, Елена Леопольдовна, – я, качая головой, протянул ей рукоять. – Только не теряйте. Не позабыли, как пользоваться? – Помню-помню. Она взяла пистолет, заткнула куда-то за пояс своих штанов и закрыла полой надетого пальто. Потом правой рукой, несмотря на то, что оба мы торопились, медленно перекрестила меня. Я для этого склонил голову. – Храни вас бог. – Что ж вы со мной как в последний раз прощаетесь? – Типун вам на язык, – поморщилась она. – Пойду я. – Себя берегите. Брута если увидите – не убивайте, задержать попробуйте. – Попробую. Счастливо. Вышла быстро, я не успел опомниться. Что тут говорить, мне до одури страшно за неё. Что у неё в голове – одной ей известно да Богу; в какую ситуацию на этот раз влетит с разбегу – тем более. Но вместе с этим такой уверенностью горели её зелёные омуты, что одно за другим уходили сомнения в её силе.

***

В почти полной темноте (только всполошённый Фёдор держал мне фонарь) я выводила в спешке осёдланного Казака из стойла. – Куда ж вы в самом деле, а? – причитал слуга. – На ночь-то глядя, и погода вон какая – того гляди ливанёт! Дело ли – одной ехать! Давайте хоть я с вами! Конечно, брать его с собой не собиралась, а Бинху так, приврала для красного словца, чтобы не было потом вопросов. – Милый мой, ну как ты себе это представляешь? Конь один, нас двое. Уймись, пожалуйста, и открой мне ворота. Бряцая кое-как надетыми впотьмах шпорами, я заученным движением вскочила на Казака. Из-за пояса чуть не выскочил пистолет. Говорила с Фёдором я спокойно, но в голове в это время несчётным количеством мысли сменяли друг друга, из-за которых я больше не слышала его возгласов. Я точно не помню, как, всё ещё краснея от случившегося, дошла от участка до двора, ввалилась в дом и в лихорадочном волнении приготовилась, даже не запомнила, сколько времени на это убила, поэтому теперь находилась в совершеннейшем неведении о том, куда направляться дальше. Решила довериться судьбе и у первого же прохожего спросить, мол, не видал ли господина Гоголя. Выехав за ворота, я лицезрела только одного человека, идущего в темноте, прорываемой огнями фонарей. На моё счастье это был не какой-нибудь заблудший пьяница, а Вакула с какой-то палкой на плече. – Вакула! – позвала я, подъехав. – Николая Васильевича не видал? Кузнец повернулся ко мне и, исподлобья оглядевшись кругом, подозвал ближе. Я наклонилась в седле. – Вы, Елена Леопольдовна, – начал он вполголоса, – человек хороший и Николаю Васильевичу добрый друг, поэтому вам одной я скажу, да только вы больше никому, особенно господину Бинху. Обещаетесь? – Конечно. – В церковь они направились. Сказал, мол, обряд довершить надо с этим… – Я поняла тебя, – перебила я, времени было мало. – Спасибо. Казак, слабо ткнутый моими шпорами, понёс меня в сторону погоста.

***

Увидев церковь ещё издалека, я уже почти передумала туда ехать – очевидно, что творилось там чёрт те что. Сзади высилась непонятная тёмная громада, за реальное существование которой я, впрочем, не ручаюсь – работа моего мозга в этот момент оставляла желать лучшего. В довершение картины над всем этим клубились необъятных размеров тучи и кружили со страшным ором вороны. Мне подобные картины часто приходили в кошмарах. Я застыла на месте, не решаясь погнать Казака. Со спины я услышала конский топот и, схваченная страхом за горло, готова была потерять дар речи, но, услышав знакомый голос, успокоилась. – Конь у вас чудесный, Елена Леопольдовна. Задорого брали? Бинх поравнялся со мной, сидя верхом. С другой стороны от него крестился Тесак, глядя на всё то же зрелище. – Фёдор купил лет шесть назад на рынке у какого-то мужика за пять целковых. – Какой же дурак станет этакого коня за пять рублей продавать? – он усмехнулся, но как-то невесело, и стегнул лошадь. Мы тронулись с места. – Да, видать, деньги шибко понадобились, – я щёлкнула себя по боковой стороне шеи. – Вон оно что... А где ж Фёдор? По дороге потерялся? Тут уже мне стало не до смеха. – Положим, что так. А что на хуторе? – Ничего хорошего на хуторе. Мне стало ясно, что на этот разговор он не настроен, и я решила больше не приставать. Убрав с лица брошенные ветром волосы, погнала Казака живей, ибо вокруг церкви уже содрогалась земля. – Слышите? – спросил Бинх, когда мы уже были у самых церковных дверей. – Стихает, – сообразила я. Гроза заканчивалась. Мы, одним махом спешившись, вошли внутрь, расстелив от входа полосу света. Я схватилась за пистолет под пальто, оглядываясь: церковь, и без того на ладан дышавшая, оказалась совсем разворочена. Иконы попадали на пол и оттуда глядели выцветшими ликами на дыры под куполом. Из противоположной стены валились булыжники и лезли какие-то корни дерева. Стёкла, будто вышибленные волной звука, тускло сверкали на полу, где лежал внутри мелового круга бессознательный Гоголь. Бинх подошёл к нему, приложил пальцы к его шее и сказал: – Он не дышит. Что… Уши наполнил звон, да такой, что я в отчаянии закрыла их ладонями. Боль стянула низ живота и от неё ослабли враз похолодевшие ноги. А потом я вскрикнула от рвущего изнутри ужаса и с грохотом повалилась на пол.

***

Я, как сквозь сон, слышала далёкие два голоса, урывки фраз. Потом меня легонько ударили по щеке и я открыла глаза, понимая, что сильно стукнулась головой. – …Елена Леопольдовна, вы слышите меня? Это был Бинх. Склонился надо мной и руку с моей щеки не убирал. – Где он? – спросила я, поднимаясь с его помощью. – Гоголь, что с ним? Но он мне не ответил, только велел Тесаку, что стоял поодаль со шляпой в руке, взять наших лошадей под уздцы и повёл меня рядом с собой. Оно и верно – я в таком состоянии, не ровен час, навернусь с седла. Уже по дороге к себе на двор я шла, прикладывая ледяные пальцы к назревающей шишке на голове. Я слишком устала за день и уже не в силах была что либо делать, поэтому попросила Тесака отвести моего Казака в стойло и расседлать. А Бинх, после отпустив его, сказал мне: – Ну, Елена Леопольдовна, довольно с вас на сегодня. Давайте пистолет. Он ведь не был вам нужен? Или был? – Какой тяжёлый день, – я, помотав головой, вынула из под полы так и не пригодившееся оружие. – Точно ничего из этого мне не приснилось? – Могу вас заверить, что нет, но теперь вы точно засыпаете на ходу. Он одной рукой забрал у меня пистолет, другой перехватил мою ладонь. – Вы позволите? – Да, – ответила я, не думая, и тут же почувствовала его поцелуй на своих заледеневших в конец костяшках. Кажется, я готова была бы прямо здесь кинуться к нему на шею, если б он чуть ли не силой не затолкал меня домой и не велел сей же час идти спать. А так пришлось выслушивать ещё и нагоняй от разозлённого Фёдора.