Знать, что если пожар, а я сплю — ты спасешь.

      Мне четыре с половиной.       Улучив короткий момент, пока комната пуста, я сосредоточенно вывожу на бумаге кривые буквы старым карандашом, параллельно выискивая в предложенной мотелем газете их печатные образцы. Пухловатые детские пальчонки, никем не наученные правильно держать стержень, не слушаются и еще больше усложняют задачу. Но завтра день рождения Дина, я должен успеть! Кто же виноват, что я Сэм Винчестер, мне всего четыре, и мой брат, постоянно по горло заваленный совсем не своими, не детскими обязанностями, едва научил меня хотя бы читать по буквам, не говоря уже о том, чтобы писать…       Внезапно слышатся шаги в коридоре. Они не тяжелые отцовские, не гулкие, нет. Они легкие, едва различимые. Это Дин. Подскакиваю с голого пола, оторопело подхватываю всё своё добро и подрываюсь в сторону диновой кровати, на которой мы с легкостью умещаемся вместе, чтобы притвориться спящим, но еще плохо развитая в силу возраста координация не позволяет выделывать столь резкие маневры. Голос брата застает меня у самой постели: нога неуклюже закинута на одеяло, в кулачке — смятый второпях листок.       — Сэмми? Ты почему не спишь до сих пор? Отец если увидит, хорошенько промоет мне мозги очередной воспитательной лекцией, давай быстро залезай в кровать! — громко шепчет Дин и нервно претворяет за собой дверь.       — Но я, мйе нужно… Нужно закойчить, — пятясь к окну, усердно проговариваю я, возражая, и прячу бумажку и карандаш за спиной. И почему эта дурацкая «Н» по-прежнему никак не выговаривается?!       — Чего? Что закончить? Ты о чем это, малышня?       — Ву [ну]… Я йе… Я йе могу тебе сказать, Ди, — мямлю я, в который раз называя Дина Ди, что его одновременно умиляет и бесит. («Ди — это сокращение от Дианы, Сэм! Когда ты уже перестанешь называть меня, как принцессу Уэльскую?!»)       — Как это не можешь? — брат, что на треть выше меня, подходит и с опаской пытается заглянуть мне за спину, впервые столкнувшись с какой-либо скрытностью между нами, но я только крепче сжимаю свою бумажку с твердым намерением ни за что не выдать сюрприз раньше времени. — Сэмми, что за фигню ты удумал? — Дин начинает волноваться и пытается отвлечь мое внимание от тщательно охраняемого объекта за спиной.       — Эй, это йе фигйя! — м-да, получается у него не очень.       — Ладно, но что бы это ни было, главное, не смей это есть, понял? — он медленно приближается, расставив руки в стороны, дабы без лишних слов изловить меня, как курицу в курятнике, и не самым дипломатичным путем выяснить, что же от него прячут, но вдруг, с неожиданной ловкостью я выскальзываю из импровизированной ловушки братца. Пятясь в противоположную сторону, я не выдерживаю и начинаю победно хохотать, упиваясь мнимой победой, но уже через секунду спотыкаюсь о брошенную посреди комнаты дорожную сумку и смачно шмякаюсь на нее спиной. Драгоценное поздравление отлетает куда-то в сторону. Вот тут-то уже хохочет Дин, а я начинаю хныкать и хлюпать носом, сначала скорее от обиды на судьбу, чем от боли, однако полминуты спустя — наоборот. Чувствую, как в копчик отдаёт острыми всполохами боли: наверное, я приземлился прямо на один из отцовских пистолетов. Глаза и нос все сильнее щиплет от слёз.       — Эй, Сэмми, ты чего? Порядок или как? — наконец отсмеявшись, вопросительно всматривается в моё лицо Дин, в потемках пытаясь определить, собираюсь ли я разреветься. — Ах, чёрт, больно что ли? — резко меняется он в лице, поняв, что мелкий я близок к истерике. — Ну-ну, иди сюда, малышня, только не реви.       Не без усилий старший брат хватает меня подмышки, хорошо хоть напрочь забыв об изначальной теме разговора, и, с трудом взгромоздившись с дополнительным грузом на кровать, устраивает у себя на коленках.       — Ну, чего, где больно? — спрашивает он встревоженно и слегка виновато, с материнской лаской прижимая меня к себе и даже — небывалое благородство! — вытирая рукавом рот от соплей.       — Во… в-вот т-тут, — глотая слезы, хмыкаю я и, обхватив маленькими пальчиками худощавое запястье Дина, кладу его ладонь себе на поясницу, нечленораздельным щенячьим скулежом прося растереть место ушиба, как он это всегда делает. И вот, снова происходит чудо: в теплых объятиях боль постепенно притупляется, а затем и вовсе исчезает. Не проходит и пяти минут, как мои щеки высыхают, руки обхватывают туловище брата поперек, как большую игрушку, а голова тяжелеет и опускается виском на его плечо. В таком положении — пригревшись в руках Дина, как измученный бездомный котенок, — мне становится невероятно спокойно и уютно. Чувствуя, как Дин старательно меня покачивает и бормочет себе под нос что-то наподобие колыбельной, я закрываю глаза и быстро проваливаюсь в крепкий безмятежный сон, от макушки до пят ощущая себя в самом безопасном месте на земле.       Кстати, на следующий день мне все же удается закончить и неловко вручить Дину открытку. Тут же догадавшись, что за «контрабанду» так упорно прятал за спиной его малолетний братишка, он еще долго смеется и тщетно пытается разгладить помятый «в транспортировке» листок.