Unspeakably Complicated Circumstances (Невыразимо Сложные Обстоятельства)

Колокольчики над дверью зазвенели, и Седрик прервался от вытирания прилавка, чтобы поднять глаза и улыбнуться потенциальному клиенту в этот очень долгий, очень серый день. Его улыбка погасла, не успев сформироваться, и рука дернулась к палочке. Парень, стоявший в дверях, был похож на него — или по крайней мере на то, как он выглядел в семнадцать. Не то чтобы Седрик когда-либо выглядел так стильно в маггловской одежде или выглядел таким совершенно невозмутимым из-за надвигающейся ненастной погоды. Парень уставился прямо на него, застыв на месте, и пальцы Седрика сжались на гладкой древесине ясеня. Беспокойство охватило его внутренности. Хотя этот парень выглядел моложе Седрика, он был опасен, невыразимо. Седрик улыбнулся собственному мрачному юмору и прямо посмотрел парню в глаза. Это не оборотное. Может быть, гламур? Волосы другого парня были чуть рыжее, но настоящая разница заключалась в его глазах. Они были цвета жидкого янтаря. Дюжина различных проклятий и сглазов боролись за господство в сознании Седрика, каждый его инстинкт кричал ему сражаться, а затем бежать. Но он отодвинул это в сторону. — Доброе утро, и добро пожаловать в «Ламповое кафе». Чем я могу вам помочь? — Я просто осматриваюсь, — сказал парень, и хотя его взгляд был настороженным, тон был вежливым. У него был американский акцент. Седрик задумался, звучал бы он так же, если бы симулировал американский акцент. — Тогда, если вам что-нибудь понадобится, дайте знать, — Седрик вежливо наклонил голову, сунул палочку в рукав, а затем продолжил протирать стойку широкими, размашистыми движениями. Однако все равно продолжал следить за ним, когда тот подошел к книжным полкам; судя по напряжению в теле другого парня, он тоже не упускал Седрика из виду. Седрик глубоко вздохнул, а затем попробовал их — бессловесные заклинания противодействия скрытности, разработанные, чтобы обратить вспять действие оборотного или даже самых сильных чар гламура. Другой парень слегка подпрыгнул, как будто почувствовав заклинания, когда они попали в него, и внимательно посмотрел на Седрика в ответ. И Седрик почувствовал в ответ поглаживание — собственного разума. Ощущение, которого он не испытывал со времен занятий окклюменцией с Вадетт. Его глаза сузились. Кто был этот парень? Мог ли он читать мысли? Он чем-то отличался от маггла, но не был волшебником; Седрик мог видеть обе его руки, и у него не было палочки. Они встретились взглядами, и на мгновение произошла безмолвная битва воли, когда любопытство и инстинкт опасности столкнулись между ними. Затем пристальный взгляд другого парня переместился, и Седрик почувствовал, что тот изучает его лицо, вероятно, ища отличия. Значит, пока они оставят эту тему в покое. Что именно можно сказать, столкнувшись с незнакомцем, который мог быть твоим клоном? — Меня зовут Эдвард, — сказал другой парень. Он пересек кафе к стойке и протянул руку, смело встречаясь взглядом с Седриком. — Седрик, — сказал он и пожал Эдварду руку. Она была ледяной, и Эдвард резко отдернул руку. Седрик знал это выражение лица Эдварда — это было самобичевание, как будто он сделал что-то, чего не должен был делать. — Вы новичок здесь, в Сидарвилле? — спросил Седрик. — Я не видел вас здесь раньше. Это вызвало смех. — Нет, и я уверен, что вы бы заметили. Я просто… проездом. Смех затих, и Седрик увидел знакомые, призрачные тени в этих глазах. Через мгновение Эдвард стер эмоции с лица и вместо этого изобразил вежливость. — Вы говорите так, как будто сами здесь гость. Манеры. В эту игру могут играть двое. Седрик знал, что играет, и знал правила, но не был уверен, что знает, каковы ставки. — Скорее, иммигрант. — Что привело вас сюда из Англии? — Что-то сродни уходу в отставку или, возможно, шансу начать новую жизнь, — Седрик повернулся и начал рассеянно наполнять кофейные чашки. Утренний час пик был коротким, но насыщенным. Это затишье, вызванное погодой, было очень к месту. — Новая жизнь, — размышлял Эдвард. — Хотел бы и я того же. Седрик оглянулся через плечо. Эдвард вернулся к книжным шкафам, изучая названия под разделом, наобум озаглавленным «философия». — Это нелегко, — сказал Седрик. — Но иногда, я полагаю, это необходимо. — Вы здесь не по своей воле? — Эдвард взял том Декарта, полистал. Его руки были длиннее и изящнее, чем у Седрика, возможно, руки художника или музыканта. Седрик унаследовал большие, сильные руки своего отца, руки рабочего или бойца. — Когда я сказал про «отставку», я имел в виду что-то вроде «изгнания», — сказал Седрик. Было больно признавать это, знать, что теперь он мертв и для Невыразимцев. Вадетт помогла ему сбежать, но он никогда больше не сможет вернуться домой. Никогда не увидит своих родителей, никогда не увидит своих друзей. Никогда не увидит Гарри. Он закрыл глаза и с трудом сглотнул. — Я понимаю, — сказал Эдвард вежливым тоном, который говорил, что он вряд ли понимает, но был достаточно хорошо воспитан, чтобы не спрашивать. Седрик закончил наполнять пластиковые чашки и помешал кофейники, чтобы осадок не оседал слишком сильно. — Просто… я оставил всех позади, всех, кого я люблю. И от этого немного одиноко. Ровная, вежливая маска Эдварда немного треснула; боль пробилась в этих ярких золотистых глазах. — Вы оставили свою любовь? Добровольно? Она присоединится к вам? Седрик поправил маленькие пакетики с чаем на стойке. — Да, добровольно. И нет, никто из близких не присоединится ко мне. Глаза Эдварда вспыхнули. — Как вы можете это делать — быть вдали от нее? — снова эта навязчивая боль в его глазах. Он обхватил себя руками и выглядел почти… хрупким. Почти. Седрик все еще чувствовал скрытую силу в Эдварде, которая говорила ему, что парень опасен. — Как она может быть вдали от вас? — Человек, которого я люблю, думает, что я мертв, — сказал Седрик, и его слова прозвучали резче и грубее, чем он намеревался. Он отвернулся от Эдварда под предлогом очистки кофейных фильтров. Глупо было так часто думать об этом. Сейчас волшебный мир начал перестраиваться, превращаясь во что-то лучшее, во что-то бесстрашное, во что-то живое. И Гарри, скорее всего, нашел себе именно такую жизнь, с кем-то живым. Седрик не возражал бы, если бы тот был с Джинни — она казалась такой же сильной духом и умной, как и нужно Гарри. То, что Гарри в конце концов забудет о нем, причиняло боль. Гарри никогда не забудет свою первую любовь, но это все, чем Седрик когда-либо будет для него: воспоминанием. — Мне жаль, — голос Эдварда — чуть более низкий, чем у Седрика, — был тихим, почти слишком тихим, чтобы его можно было расслышать. — Я… это больно. Я оставил ее добровольно — это небезопасно для нее, пока я с ней. Но это так больно, потому что я знаю, что ей тяжело без меня. Самообладание вернулось, Седрик был готов встретиться лицом к лицу со своим почти двойником. Он обернулся и увидел, что Эдвард все еще сидит, сжавшись в комок, и смотрит в окно на пустую серую улицу. — Я причинил ей боль! Я должен был, чтобы сохранить ей жизнь. Но я просто ушел, вырвал себя из ее жизни. Она вернулась домой, скучает по мне и любит меня, но я ее не заслуживаю, — его голос был полон неприкрытого страдания. Говорил ли Эдвард с Седриком или просто вслух сам с собой, Седрик не знал, но у него была идея. — Хотите выпить? Мне бы не помешало выпить. Лучше что-то крепкое. Эдвард покачал головой, и когда он рассмеялся, звук был похож на звон гвоздей и битого стекла. — Нет, спасибо. Я не пью. Не пью алкоголь, — потом он засмеялся еще громче, как будто он был единственным, кто участвовал в какой-то ужасно болезненной шутке. — Как вы будете жить дальше, один здесь, зная, что никогда больше не увидите свою любовь? — Я буду принимать каждый день таким, какой он есть, — сказал Седрик, — и надеюсь, что, возможно, когда-нибудь в будущем у меня будет шанс увидеть его хотя бы издалека, увидеть его улыбку и знать, что он счастлив. Эдвард моргнул на слове «его», но никак это не прокомментировал. Боль на его лице смягчилась, когда он обдумал слова Седрика, а затем он сказал: — Я думаю, вы сильнее меня. Раз можете это сделать. Седрик пожал одним плечом. — Возможно. Вы были бы удивлены, узнав, на что способен человек, чтобы позволить себе выжить. — Выживание — не жизнь, — сказал Эдвард. — А я и не говорил, что это жизнь, — Седрик скомкал влажную тряпку и повернулся, занеся кулак для броска. Он щелкнул запястьем, затем услышал, как тряпка шлепнулась точно в раковину сзади. — Хороший бросок, — сказал Эдвард. Седрик позволил себе тень улыбки. — Спасибо, — он потянулся под прилавок, чтобы выровнять ряды пирожных. — Вы надолго останетесь в Сидарвилле? — Я не могу. Если я останусь на одном месте, кто-нибудь из дома выследит меня. Я должен уйти от нее как можно дальше, отвлечь опасность, — Эдвард засунул руки в карманы, и его плечи напряглись еще больше. Он был похож на взволнованного тигра, расхаживающего по своей клетке. — Тогда я желаю вам удачи, чтобы сберечь её, — сказал Седрик. — Спасибо, — Эдвард направился к двери. Затем он сделал паузу. — Ваше присутствие здесь сбережёт его, где бы он ни был? — Нет, я уже сберёг его. Это моя награда. Тени снова омрачили глаза Эдварда, на этот раз от сочувствия. — Тогда мне очень жаль. — А мне нет. Он жив, и у него есть шанс быть счастливым, — Седрик улыбнулся милой, кривой улыбкой, которую он унаследовал от своей матери. — Прощайте, Эдвард. — Прощайте, Седрик, — Эдвард вышел из кафе на серую улицу, где начал моросить дождь. Седрик смотрел ему вслед и надеялся, что, независимо от того, сможет ли он вернуться к той, кого любил, или нет, с ним все будет в порядке. Затем он повернулся, чтобы приготовить себе чашку черного кофе. В качестве запоздалой мысли он добавил немного Бэйлиса. Снаружи небо становилось все темнее, и это был еще один долгий, одинокий день.