Две жизни

Сглатываю прежде, чем открыть глаза. И взгляд, блуждающий по собственным ногам, не решаюсь поднять вверх. Я окутан паническим страхом, нависающим вокруг меня, давящим болезненно на плечи. Будто стою на краю пропасти без возможности сделать шаг назад, но всё ещё нахожу в себе силы балансировать, а не рухнуть вниз в это происходящее безумие. Помогает мне всё же решиться взглянуть — нога бандита около меня, заставляющая того отшатнуться назад, но не упасть. Человек с простреленной головой ведь должен упасть, верно? Я видел, как «Босс» поднял оружие к лицу борзого. Мне не показалось. Как не показался и звук выстрела. Борзый выпрямился, как натянутая струна, похоже, наложив в штаны; замер с ужасающим выражением лица. И в глаза не могло не броситься ухо, раненное и окровавленное. Дорожка крови растеклась по мочке, а алые капли, вырастая под струйкой, орошали потихоньку шею бандита. Шок, вероятно, настолько сильный, что и боли от простреленного уха он не почувствовал. Но, этот отсутствующий кусок плоти теперь точно будет напоминать борзому, с кем спорить не стоит. — Удивительно, — слово, не сочетающееся с выражением лица «Босса», ничего абсолютно не выражающим. — Так выглядит не заряженный пистолет? Рука борзого, дрожащая и вялая, медленно приподнялась, чтобы нащупать степень своего ранения. Коснувшись рваной раны, он заметно занервничал и болезненно поморщился. — Блять…блять, блять…нет…что за…что за ХЕРНЯ?! — безмолвный шок наконец преобразился в эмоции. — Ухо! Моё блядское ухо!! — он то размазывает по своей щеке с уха кровь, то одёргивает руку, будто трогать себя ему мерзотно. Интересно, как долго он будет отходить от этого? — Уведите его и обработайте рану, — бросает сухо «Босс» двум другим, и те, не менее испуганные, подхватывают товарища под руки тут же, уводя к себе в комнату. Я же, оставшись наедине с главой этой стайки, ощутил странное, обманчивое освобождение. Тревога никуда не испарилась, неприятно зудя внутри и просто крича мне о том, что нужно бежать и прятаться, но я не слушаю; всё больше ощущаю себя должным за то, что этот «чёрный большой волк» на моей стороне; попадаю на крючок лести, которую надумываю себе зачем-то сам. Да и признаться честно, куда бы я смог убежать сейчас? Взгляд, теперь уже неловкий, перевожу на «Босса», зная, что он тоже смотрит на меня. Сверлит своими лисьими во мне очередную дыру. И никакого пистолета для этого не нужно, ведь он отлично справляется своими глазами. Зачем-то улыбаюсь ему осторожно, максимально доброжелательно. Этой улыбкой почти говорю "Спасибо", но становится неловко, когда «Босс» прикрывает пальцами свои губы. Плечи его подрагивают — потешается надо мной так открыто и, как кажется, слишком искренне. — Смешной, — из-за выражения его лица, полного иронии, мою улыбку смыло как холодной, буйной волной. Одним словом — унизительно. Стыдоба то какая. Быстро опускаю голову в пол, будто это спасёт меня от позора, но остаюсь начеку, следя за ногами «Босса», проходящими мимо и потопавшими медленно в сторону кухни. Входит на кухонный подиум и, склонив голову, задерживает взгляд. На ноже. Поднимает его, подставку, и ставит на место. Пистолет тоже опускает на кухонный гарнитур около себя. Всё молча. А от того и дико. Но ещё более дико то, что каждое его движение: мягкое и неторопливое, цепляет глаз, что невозможно перестать смотреть. Восхищает мужественность, так умело смешанная с грацией, и это похоже на самый дорогой коктейль из рук профессионального бармена. Нагнувшись, «Босс» скрылся почти наполовину за барной стойкой. Слышу дверцы шкафа и звон каких-то склянок, бьющихся друг о друга. Активно что-то ищет и так же быстро достаёт, раскладывая на барный стол. Забирает пистолет с гарнитура и перекладывает на стол возле всей той «лаборатории», которую устроил. Какого он творит? Глухой хлопок от резиновой пробки, находившейся несколькими секундами ранее в тёмной стеклянной выбранной бутылочке, сопровождается многозначительным взглядом «Босса». Он то опускает глаза, дабы совершить действие: вылить из этой склянки содержимое на плотный кусок марли, то поднимает их, чтобы обжечь меня взглядом и с прищуром улыбнуться. Выглядит, сказать честно, как школьник, который хочет предложить другу сбежать с уроков и очень этим захвачен. Просто весь в нетерпении своей идеи фикс и получении тех проблем, которые за этим последуют. «Босс» мягко скользнул пальцами по пистолету, поднимая его, и с особым изяществом приблизился ко мне. Присев на корточки, молча протянул тряпку. — Ч-что это? — Хлороформ. Не понимаю. — Приложи к лицу. — Ч-чего? И так тонкие губы «Босса» сливаются в еле заметную линию. Не могу отвести от них взгляд. Очевидно, мои вопросы и бездействие его не удовлетворяют, но он старается держать дружелюбие при себе. — Варианта всего два: первый — взять тряпку и по-хорошему вывести себя из сознания; второй — я прострелю тебе ногу, чтобы ты вдруг не убежал и не создавал дальше проблем, — держит меня на мушке, а после медленно опускает дуло пистолета к моей лодыжке. Холодная сталь обжигает ногу, которой я теперь боюсь двинуть даже на миллиметр. — И будь уверен — Я сделаю это. Мне нет смысла запугивать тебя, как делают эти подонки. А знаешь почему? — ведёт ствол по моей коже, выцарапывая на ней дорожку и заставляя меня морщиться то ли от боли, то ли от кипящей тревоги. Или же всего вместе? Я знаю, что он способен на то, о чём говорит. Он доказал это несколькими минутами ранее. И именно поэтому я не могу перестать смотреть ошалело, почти не моргая, на пистолет. — Это они делают так, как скажу Я, — произносит «Босс» с придыханием, что баритон его сливается с пространством вокруг, лаская барабанные перепонки. Он уверен в себе, твёрд в своих словах и решениях настолько, что я снова ощущаю это странное чувство, заставляющее тело гореть. Какого чёрта со мной происходит? Я не хочу… Не…хочу…этого...? — Что выберешь? — он закусывает губу, продолжая улыбаться мне, будто всё так и надо. Выбор, мягко сказать, не велик, не считаете? Выбор без выбора, я бы даже сказал. Ноги, хоть уже и изрядно потрёпанные, но конечно же здоровые, мне ещё нужны. Потому и руку нерешительно тяну к куску марли, вызывая у «Босса» улыбку ярче — победную. — Какой молодец, — убирает от меня пистолет. — Десяти секунд хватит, чтобы отключиться. Но меня интересует совсем другое: — Со мной…всё будет хорошо? «Босс» упирается локтем в своё колено, и руку, в которой красуется пистолет, прикладывает к щеке. Думает не долго. — Обещаю, что это последний раз, когда ты будешь без сознания, — голос настолько убаюкивающий и мягкий, как подтаявшее масло, что ему хочется поверить. Делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь, и опустошаю лёгкие перед тем, как убедить себя, что это всё для моего же блага. Наблюдаю за этим куском марли в руках, который тяну всё ближе к себе, как на безнадёгу, внутри которой только чернь. Прикладываю дрожащими руками влажную материю к лицу и дышу. Один. Два. Встречаюсь с «Боссом» взглядом. Три. Четыре. Я кретин, но мне нравится, как он смотрит на меня каждый раз — не отрываясь. Пять. Шесть. Сколько же обиды сидит во мне за то, что Питт давно перестал так смотреть на меня? Я стал полной обыденностью, чем-то простым и не интересным, от чего впоследствии отказываешься без сожаления. И я всегда боялся, что Питт просто уйдёт, когда я не буду об этом знать, чтобы не дать мне возможности попытаться остановить его. Я правда этого заслуживаю? Столько отвращения? Семь. Восемь. «Босс» смотрит по-другому. К сожалению для меня, именно так, как я хочу. Девять. Я не могу контролировать свою мглу. Она разрастается, обливает мою душу вязкой смолой, от которой так просто не избавиться, а если попытаешься помочь мне — погрязнешь сам; скользит по мне постепенно, заставляя наблюдать и бояться, как боюсь сейчас темноты, в которую меня принуждают погружать самого себя. — Ведь есть много других способов наказания, — слышу всё, как под водой, а потому так тяжело для восприятия. Образ «Босса» плывёт, и его лицо искажается в ужасной растянутой гримасе. Я же признаю, что горю в адском пламени и совсем не тороплюсь сопротивляться. Десять. Вспомню ли я его слова?

***

Пятернёй поправляю влажные волосы и, опираясь руками о край раковины, рассматриваю себя. Смотрю долго, внимательно, стараясь уловить каждую родинку и морщинку. Не могу никак понять, что с моим отражением не так. Выгляжу слишком…здоровым? Ровный цвет лица, ни одного синяка или царапины. Помню, что получил по морде пистолетом. Касаюсь именно того места, надеясь ощутить жгучую боль, но ничего не происходит. Я спятил? Помутнение рассудка? Сон? То, через что я прошёл — был просто сон? Даже и не помню, как до ванны то дошёл. — Боже, спасибо, — блаженно улыбаюсь самому себе, вспомнив, что кошмары частенько преследовали меня раньше. Значит очередной из них, настолько реалистичный, ведь в последнее время я слишком много нервничал. Но если всё в порядке со мной, то должно быть… И стоило мне только вспомнить, как дверь за мной открылась, а после показался он — мой Питт. Тот, которому так сильно досталось в моём воображении; тот, ради которого я был готов бороться; тот, кого желал и в ком продолжал нуждаться. Он был всё таким же: целым и невредимым, сексуальным и желанным каждой частичкой меня. В глубине своего бесконечного беспокойства я не мог нарадоваться его появлению, забыв все обиды и прорастающую корнями злость. — И долго мне тебя ждать? — говорит он так обыденно, улыбаясь, а я не могу перестать изучать его в отражении, запоминать его лицо. Кажется, если повернусь, всё исчезнет в миг. — Ты в порядке? — отвечаю как некультурщина — вопросом на вопрос. — А что со мной должно быть? — Питт проходит внутрь ванной комнаты, ближе ко мне. А он ведь и вправду…реален. Это самая что ни есть настоящая реальность. Неужели… Мягкие руки Питта касаются моей спины, заставляя выгнуться и, откинув голову, расплыться в улыбке. Мозг прошибает мыслью, что касания Питта, настолько отчётливые, состоящие из плоти и крови, я не посмел бы перепутать ни с чем. Видение, сидевшее на подкорке и, которое мне пришлось пережить, потихоньку вычленяется как что-то ненужное. Яркий сон становится тенью, исчезающей под лучами моего солнца. Получается, эти люди были лишь фантазией. Образами того, что беспокоило. И эти по лисьи демонические глаза, которые на секунду вспомнил — были, скорее всего, отражением моей души: тёмной, пугающей и непредсказуемой; всего лишь частичкой меня, которую я так боялся и превратил в нечто физическое. — Или ты специально сидел здесь так долго, чтобы я пришёл за тобой сам? — Питт закрывает меня в кольце своих рук, упёршись, как и я, на раковину. Подбородок мягко кладёт мне на плечо. Я же, подушечками пальцев касаюсь тыльной стороны его ладони и громко выдыхаю, получая тактильное наслаждение и ещё одно подтверждение, дающее мне храбрость, наконец, развернуться, сталкиваясь с Питтом нос к носу. Беру его лицо в ладони. Всё ради поцелуя, ради губ, по которым успел соскучиться. Вкушаю их, кусаю, облизываю, отдавая всего себя и чувствуя палящее моё тело возбуждение, благодаря податливости Питта. Мурашки по стопам бегут, настолько мне хорошо лишь от этих касаний. — Хочешь начать здесь? — игриво говорит Питт, когда у него получается оторваться от меня. — Начать и продолжить, — оставляю мягкий поцелуй на его раскрасневшихся губах, пока моя ладонь мягко касается узкой кисти мужа. Поднимаю медленно его руку и подношу ту к своей шее, помогая тонким пальцам сомкнуться вокруг неё. — Придушить тебя? — а я лишь приподнимаю голову, освобождаю больше пространства для данной игры и блаженно улыбаюсь, закрыв глаза — даю полное своё согласие на это. — Ты…настолько гадкий? Я не верю своим ушам. Мне послышалось? Устремляю озадаченный взгляд в потолок, но опустить голову, взглянуть на объект моего вожделения не могу, ведь на моей шее крепкие замки его обеих рук. Рук, активно отбирающих кислород, желаемое возбуждение и, похоже, и так принадлежащую Питту мою жизнь. — Не знал, что тебе нравится такое, грёбанный извращенец, — слова режут слух, а мне становится невыносимо больно от сильного нажатия по кадыку. Хочу сбросить руки Питта с себя, но, не могу и пальцем двинуть. Усилия, какие бы не предпринимал, не помогают: тело окоченело, ноги прилипли к полу, а руки к раковине. Всё тело и разум прошибает очередная паника, становящаяся моими обыденным дерьмовым состоянием. — Нужно больше? — ненавистно шипит Питт, продолжая прикладывать все усилия для моего умерщвления. — Ты — мерзость под моими ногами. Куда я смотрел, оставшись с тобой? — выдаю горловой хрип и чувствую, как внутри меня, будто под прослойкой каменной бездвижной кожи, начинаются судороги. Заперт в своём теле, как в гробу, откуда пытаюсь выбраться, стуча по нему со всех сторон — вот как это ощущается. — Сколько членов в тебе побывало, м? Сколько их было ещё с того раза? — вены, набухшие на моей шее без возможности проводить кровь, дают о себе знать головной болью. Глаза закатываются, потолок покрывается мелкими звёздами, а сердце, слышимое как церковный массивный колокол, постепенно уменьшает свой ритм. И всё же — это не Питт. Не может быть он, несмотря на одинаковые лица с этим человеком рядом. Настоящий Питт ведь простил меня? Дал понять, что мы постараемся забыть то, что случилось. Зачем же наказывать меня спустя столько времени? Зачем вымещать на мне злость, когда мог просто уйти, а не терпеть? Я бы не отпустил. Вон она правда. Не отпустил бы, заставив переживать это ещё раз. И он мстил мне сейчас, мстил так сильно, чтобы прекратить это раз и навсегда. Ведь я бы не прекратил это никогда. Умереть в руках любимого — сколько здесь романтики? О таком пишут книги, снимают фильмы, размазывая чувство эроса по страницам и плёнке, что тебе верится в добродетель этого всего. Я заслужил смерть. Я действительно заслужил такого к себе отношения. Всё так и должно было закончиться. Я знал, что мой конец должен быть именно таким. Больше не хочу и не пытаюсь сопротивляться; не пытаюсь оживить тело, ведь уже не так больно; нет смысла. Приняв всю свою слабость, отдаюсь в лапы смерти, как единственному верному решению, погружаясь в неё с головой и выпалив еле слышно, насколько это возможно очередное и последнее «Прости».

***

Распахнутые глаза устремляю всё так же в потолок, и чувство сдавленности на горле всё отвратительнее. Кажется, надорвал лёгкие, сделав неудачную попытку вздохнуть, выныривая, будто из под воды. — Очнулся, спящая красавица? — не поворачивая головы, глазами соскальзываю в сторону, туда, откуда слышен голос. Нет. НЕТ. — Сначала я просто ждал, когда ты очнёшься сам, — его классический налакированный чёрный туфель нещадно пережимал мне горло. — Но поразмыслив, я понял, что мне надоело это ожидание. Ведь, если хочешь что-то получить — нужно просто брать, как думаешь? Я дёрнулся, желая скинуть с себя чужую ногу, но свободному движению что-то сильно мешало. Ах, вот оно как… Лежать на руках, выгнувшись в спине, крайне неудобно и болезненно; копчик, от давления по нему связанными конечностями уже заныл. Ноги так же сковывает крепко, в несколько слоёв изолента, которая делает из меня совсем какую-то подвязанную свинью, вот-вот готовую к жарке на костре. — Что же мне делать с твоим непослушанием, — слышу эту издевательскую наигранность в его негодовании. — Оставил дверь открытой в надежде, что ты достаточно умный, чтобы не делать глупостей, — ногу с горла моего убирает, но долгожданный полноценный вдох портится унизительным толчком туфлей в щёку. — Теперь у меня раненый и злой мужик в одной из комнат. Ты ведь понимаешь, что с тобой сделают? — сколько злости и в то же время растерянности в моих глазах — видит только «Босс». — Ты ранил моего наёмника. Самого бешенного из всех. Прямо в ухо выстрелил! — сделав пистолет из пальцев, он поднёс их на уровень своих ушей; именно это последнее предложение вылетает из его рта как похвала и восхищение, а я не понимаю, о чём он вообще. — Я…никого не трогал. — Да неужели? — наклоняется ко мне. — Я это сделал, что ли? — его волосы, поблёскивающие от дневного зимнего света и упавшие с широких плеч, создают тёмный тоннель, в конце которого красуется лицо: белоснежное, притягательное, и всё такое же ужасающее своей сдержанностью на фоне происходящего. И как бы я не отталкивал от себя мысли, но желание угодить, хотя бы для своего же блага, узнать, что это на самом деле за человек, которого все так боятся — завораживает так же, как мысли о необратимом. Стоя у пропасти, прыгать страшно и не хочется, но ведь кожу покалывает от интереса глубины и того, что может быть на дне? Об этом и речь. Тебя всё-таки тянет сделать шаг, заводит неизвестность, и кто-то даже способен поддаться. Например я. И именно за это меня стоит ненавидеть, презирать. Питт прав. Я неисправимый романтик, способный любить всем сердцем и так же ненавидеть; способный заинтересоваться в недостойном для этого человеке, ведь найду хорошую причину для этого так же, как и оправдания для себя. И я ненавижу Питта за предательство так же, как и он меня в ответ. Всё испортилось давным-давно. — Я не делал этого, — стою на своём. — Но ведь я пытался защитить тебя, верно? Пришлось сделать это из-за тебя, — а здесь уже и поспорить, на самом деле, не с чем. — Я, можно сказать, пожертвовал своим человеком, а ты вот так просто говоришь, что ни при чём? Хочешь, чтобы я пожалел о сделанном? — уголки его губ дёргаются, и он встаёт на ноги. — Почему всем так нравится испытывать моё терпение, м? — нога его в полный вес тут же упирается мне в живот, что я непроизвольно и сдавленно хриплю. Копчик, затёкший, ноющий от надавливания на него руками, простреливает очередная режущая боль, и бёдра, желая помочь избавиться от этого страдания, поддаются вверх толчком. Невнимательному и не вникающему в происходящее человеку могло бы показаться, что я скорее получаю некоторое удовольствие. И не буду даже врать, что это полностью не так. Мазохистским замашкам в этом случае можно только сказать «спасибо». Я хочу верить, что в этом человеке, нависшим надо мной, есть что-то доброе; пытаюсь разглядеть крупицы, чтобы мне самому стало легче, чтобы доказать испугавшемуся себе, что Я же и создал эти проблемы. Я не подумал о последствиях лучше, прежде чем выйти на поиски Питта. Не успеваю даже напрячь пресс, дабы было не так больно, ведь подняв и согнув ногу в колене, «Босс» молниеносно опускает её обратно мне на живот. От подобного удара, прострелившего по всему телу, мои внутренности будто лопнули, как воздушный шар. Мученически пищу, перекатываясь на бок и сгибаясь в нечто в виде эмбриона. Как же больно, блять. До слёз из глаз и тошноты; до волны раздражения и одновременного перманентного страха. — Я даю тебе право жить, показываю свою благосклонность и доброту, — натягивая кожу, мне вновь в щёку остро впивается каблук тех самых туфель «Босса». — И вот она, благодарность?! — выплёвывает в меня вопрос на повышенных тонах. — Могу растоптать тебя как букашку. Стереть с лица земли. Но ведь ты говоришь, что ни в чём не виноват и ничего не знаешь, верно? Ты ведь не хочешь из меня сделать дурака? — не остаётся ничего, кроме как по возможности качнуть головой, соглашаясь с ним. — Так какого хрена ты пытаешься сбежать?! — его голос становится ещё громче, а нога давит сильнее, настолько, что он, кажется, челюсть мне вот-вот вывихнет. Я не успеваю опомниться, как туфель исчезает с лица, но вместо этого — крепко хватают за волосы, заставляя скрутиться и приподняться. В такие моменты, сказать честно, начинаешь жалеть, что у тебя вообще есть волосы. «Босс» опускается на корточки и мягко тянется ко мне; тяжело дышит в губы, горячо опаляет их, находясь так близко и гуляя глазами по моему страдальческому лицу. Садист хренов. Но как же, замечаю, от него приятно пахнет. Аромат, похожий на чёрную смородину с ноткой мяты и дуба, ласкает лёгкие. Вдыхаю глубже, прикрыв глаза, а этот запах заполняет всё моё тело, отдаваясь тягучим давлением в животе, сливаясь со всей той болью. На что же способен один лишь запах… Я знаю что делать. Знаю, как помочь себе. — Ты…ты сказал, что они делают так, как скажешь, верно? — секундная улыбка, мазнувшая по лицу, сам не понимаю, случилась по моему желанию или по причине крепко натянутых волос. «Босс» чуть отстраняется и недоверчиво, напрягая брови, смотрит — ждёт, когда продолжу. — Я слышал, как они говорили о…, — нервно сглатываю, пытаясь совладать с мыслями, что затеял глупую идею, которая обернётся мне боком. — …о том, что им нужны быстрые деньги и…они знают лучше, как им следует поступать с…нами, — я достаточно внимателен, чтобы уловить чужое раздражение: верхняя губа «Босса» дрогнула и заиграли желваки. Но, чего я не ожидал, так это того, как очень быстро гнев сменился на очередную улыбку. — И кому же из вас я должен теперь поверить? — Я…мне нет смысла врать, — выпалил я, даже не подумав. Ведь смысл то был. Прекрасно знал чья именно была эта идея, но не испытывая никакого стыда, ни малейшего угрызения совести, надеялся, что этого ублюдка выпотрошат как кусок бесполезного мяса. И на вопрос, вскоре последовавший и совсем очевидный, уверенно выдал того же борзого, мысленно прощаясь с ним навсегда. — Я же…заслужил хотя бы развязанных рук? — набравшись смелости, попросил, питая надежду, пока перед лицом не сверкнуло лезвие знакомого ножа, ранее приставленного к моему животу. Кто меня, чёрт возьми, тянул за язык. — Конечно. Но для начала… Всё происходит быстро: натянув мои волосы, будто вот-вот готов снять с черепа скальп, и дорвавшись до возможности, «Босс» прижимает меня к себе, впивается в меня, вынуждая, наконец, опробовать всю его «опасность».