Две жизни

В отличие от его глаз, губы у него дико горячие, готовые спалить меня нахрен заживо. И я с блаженством подчиняюсь, сгорая от этой настойчивости, обжигаясь и тая, как стаканчик ванильного, в его руках. Не хватает воздуха. Голова кругом. «Босс» жадно прикусывает мои губы, заставляя морщиться от боли. И будто тут же извиняясь, проводит по ним плавно языком, раскидывая по телу волну таких приятных мурашек от влажного тёплого прикосновения. Мне, дураку, это кажется самым волнительным поцелуем. До боли, от этого уродливого, но такого манящего удовольствия, закатываю глаза. Поцелуй того, кто может возродить во мне чувство, настолько желаемое и чудовищное одновременно. Поцелуй того, кто, как я понимаю всё больше, похож чем-то на меня своим безумием. Я чувствую, как кровь бурлит в каждой клеточке моего тела и, как сильно отдельные его части напряжены до предела желая сладостного успокоения; мечтают о всепоглощающем слиянии с тем, кто вызывает кучу вопросов и сомнений. Готов был умолять прекратить мучить меня, просить сделать своим, настолько был жалок сейчас, поддаваясь этому. Каждый орган тела ведёт себя не спокойно: посасывает в желудке, живот покалывает, а сердце колотит прям по рёбрам, пытаясь пробиться наружу. Да я и сам, если честно, весь дрожу в жажде намотать эти длинные чёрные патлы на свой кулак и насладиться чувством владения. Я на грани… Оторвавшись от меня с громким причмоком, «Босс» быстро, лишь силой одной руки переворачивает мою тушу на живот. Свобода. Наконец-то. Я в нетерпении жду своего высвобождения, разразившись грязными фантазиями. Но вместо звука разрывающейся изоленты, чувствую спиной неожиданный пробирающий мороз. Он разрезал футболку, давая мне минуту, чтобы напрячься, прежде чем нагнуться к моему уху и прошептать со свойственной ему невозмутимостью: — Я делаю это для твоего же блага. Позже ты поблагодаришь меня, — холод лезвия ножа обжигает кожу, пугающе раздражая её. «Босс» просто гладит меня им, играется, выбирая лучшее место. А в меня от происходящего, будто бес вселяется и, не задумываясь о безопасности (хотя какая уж тут), дёргаюсь как в припадке, выкрикивая всевозможные ругательства, которые только вспоминаю. Не на это я рассчитывал. И вместо желания, воспылавшего во мне минуту назад, я снова ощущаю лютую ненависть к этому человеку, навеянную инстинктивным страхом. Не моё положение сейчас, с удовольствием размозжил бы ему голову, выплеснув разразившуюся в душе как гром агрессию. И именно всю эту ненависть вкладываю в то, чтобы попытаться скинуть севшего на мою задницу и прижавшего меня тем самым к полу «Босса». Моё очередное желание обезопасить себя — не нравится. Хватает за волосы и припечатывает об пол, заставляя сначала увидеть ровным счётом «ничего», отблески чёрного и белого, а после плыть и звёздам в глазах. Зато сразу успокоился. Голову мою «Босс» не отпускает, вцепившись в волосы; и прикладывая часть своего веса, вжимает моё лицо в этот треклятый пол, как понимаю, пытаясь контролировать тем самым всё моё тело. — Я научу тебя понимать, в каком положении ты находишься, — и до последнего я греюсь мыслью, что мне не придётся прочувствовать это. Святая наивность. Мой надорванный крик, я уверен, был слышен по всему дому. Разрывающий связки вопль, отскакивающий от стен и возвращаясь, ударяющийся о собственные барабанные перепонки. «Босс» жёг меня самым кончиком ножа подобно скальпелю; вырисовывал на плоти правой лопатки что-то; разрывал безжалостно ткани моего тела, чтобы картина приобретала бордовый оттенок из той крови, что стекала по моей спине прямо в подмышку. А я дёргался в этой агонии боли, истошно вопил, доказывая, что живой и мне адски больно, что это нужно прекратить! И молчание его вкупе с непреклонностью было страшнее самого действия, пока я, то хныча, то срываясь снова в крик, понимал всю безысходность происходящего. Плакал в своём полубредовом состоянии, нахлынувшем, скорее всего, от активной потери крови. Мне воняло. Этот адский, тяжёлый, отвратительный металлический запах крови раздражал обоняние. Ещё немного, и то, что подступало к горлу, вот-вот было готово оказаться прямо под моим лицом. Стискивая зубы, держал храбро всё в себе. Перестал дёргаться, наверное, спустя минут пять этих истязательств, когда будто сроднился с жжением по лопатке. Я почти отключился. Боль испарялась, превращаясь в нечто приятное. Становилось просто по-особому тепло. Представьте кипящую кастрюлю с водой накрытую крышкой. Как яростно пар пытается вытолкать злосчастную крышку, чтобы получить свободу. Примерно так я ощущал свою лопатку сейчас: она бурлила, кипела кровью, продолжающей стекать на пол и под самого меня. А я сжимал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до режущей боли. К несчастью, это не помогало отвлечься. Правую руку так вообще уже не чувствую. И не только по причине, что долгое время обе были связаны в неудобном положении, конечно. Тело, вроде бы привыкшее к боли, всё же дёрнулось от очередного глубокого пореза. Я заскулил. «Босс», не рассчитав, ввёл лезвие сильнее — сработал рефлекс. — Не двигайся, иначе получится криво, — его рука сильнее вдавила мою голову в пол. — Мы ведь не хотим испортить твоё тело? — вероятно, здесь должно быть смешно, но я уже почти и не хнычу. Слёзы просто текут по лицу в безмолвном отчаянии. Не пытаюсь фокусировать взгляд и выйти в эту кошмарную реальность. Зачем она мне? Не легче ли убедить себя в том, что всё это происходит не со мной? Не имеющая никакого отношения ко мне оболочка, следы на которой так яростно пытаются оставить — следует забыть и вытеснить, без жалости. Этот, как мне казалось, бесконечный ужас закончился, когда спиной и копчиком я ощутил лёгкость. «Босс» встал с меня, а значит, точно закончил. Скрип натянутой изоленты, лопающейся под натиском ножа на руках и ногах уже не кажется таким долгожданным и приятным. Руки со спины вяло соскальзывают на пол, как у бездыханной куклы. Болезненное покалывание по обеим конечностям только нарастает, раздувая их после всего произошедшего. И у меня нет сил. Никаких. Ни на что. Ползти было бы адски больно, а с помощью одной руки справлюсь лишь только до двери. И какой в этом толк? Что я бы доказал? Отважность духа? Ну конечно… Закрываю глаза и позволяю очередной волне эмоций накрыть меня. Тихо реву, поджимая с силой губы. Вдавливаю их в друг друга так, что впиваются и зубы. Мне наплевать на удаляющиеся и появляющиеся через недолгое время шаги. Наплевать и на то, что мне снова становится тяжело от чужого тела на себе. И неимоверно визжу, находя на это остатки энергии; сотрясаюсь всем телом, почти как при эпилептическом припадке, когда «Босс» выливает обильное количество спирта на свежую рану, совсем не жалея жидкости. Вонь становится «ещё лучше». — Тебе идёт. Это называется шрамирование. Никогда не думал попробовать? — язвит намеренно, зная, что я буду смиренно принимать любые истязательства, находясь в таком положении — абсолютно безнадёжном. — Точно. Ведь уже попробовал, — тёплые губы, касающиеся около раны, не умоляют шипящей боли, будто в порезанную кожу мне накидали игл. Слабо ощущаю его мягкие поцелуи, а после и язык, обводящий рану, чтобы сделать, по-видимому, боль приятнее. — Чтоб ты сдох, — получается сказать на выдохе. — Вставай в очередь, — и на это мне сказать нечего. И мог ли кто вообще на это что-то сказать? Ответ, ставящий скорее в тупик, завершающий любой возможный спор и делающий «Босса» мгновенно победителем — то, чего он всегда и добивается.

***

— Ну ты, конечно, даёшь, — женский голос где-то надо мной. И, на удивление, такой выдержанный, будто этот человек видит подобное не первый раз. Пальцами проводят около раны. Морщусь. Затем очередной звон склянок, от которого внутри меня всё съеживает от ужаса повторения. — Может загноиться, если не будете ухаживать. — Именно для этого ты здесь, — лицо напрягается в желании заплакать, когда слышу голос. Снова его голос. Не знаю точно, что за махинации проводят с моим телом, но, если проще — обрабатывают рану. И всё в абсолютной тишине. Выверенные движения без намёка на робость, как кажется, наработанные за годы. Окончательно я проснулся, когда плечо накрыли чем-то мягким, похожим на детскую пелёнку, закрепив её по всем сторонам пластырем. — Питт, — вырвалось с губ и, не пытаясь даже думать о чём-то другом, я начал вставать. И не заметил совершенно, как снова отключился. Вот тебе и обещания, ничего не стоящие. Отдыхал, кстати, уже на постели, знатно ту запачкав кровью. Поблагодарить за заботу? Нахуй их всех. — Что? — прозвучал сладкий женский голосок. Разглядывать незнакомку напротив мне было не интересно. Она уже сделала то, что от неё требовалось. Вглядываюсь куда-то в пустоту, пытаясь прийти в себя и отойти от сильного головокружения. — Можешь идти, — приказ не мне, но когда же он, сука, заткнётся. Всё по страшному плывёт и кружится, а я, слипшимися глазами обращаю взор на дверь. Я найду его. И если «Босс» не хочет этого — ему придётся убить меня. Провожаю взглядом девушку с медицинским чемоданом в руке и топчусь через время за ней к двери. Выхожу. Плетусь дрожащими ногами по коридору в сторону зала и, ощущая спиной взгляд, медленно на него разворачиваюсь. И только когда устаю играть в эти безмолвные гляделки, понимаю, что не могу пилить взглядом этого психа так, как он меня. На секунду отвожу взгляд в сторону, а вернув его обратно, набираюсь храбрости, чтобы сказать: — Чего встал? Помоги мне. Где ты держишь Питта? — подзываю мужчину вялой рукой к себе. Брови «Босса» на такой уверенный выпад слегка приподнимаются. Ухмылка размазывается по его лицу, прежде чем он вальяжно идёт в мою сторону. Спокойная, и при всём при этом угрожающая уверенность — вот что исходит от него. Как подмечаю, в стрессовых ситуациях это не меняется. И именно данное состояние, которое мною улавливалось, заставило думать об истязателе абсурдное: насколько же сексуальными были его широкие плечи в этом свитере, рукава которого запачканы моей кровью. Какой контраст чувств создаётся внутри, когда этот большой чёрный волк, готовый тебя сожрать, так послушно сейчас движется всё ближе. Это вселяет эгоистичную самоуверенность. Ведомый неприязнью, я ощущаю себя главным, позабыв о любой логике; тем, кто взял ситуацию под контроль; хочу верить этому, забывая, что любое осторожное движение хищника — готовность к нападению. — Почему я должен показывать тебе? — встаёт почти вплотную ко мне и слегка опускает голову, чтобы взглянуть точно мне в глаза. — Потому что я попросил. Каким бы незаметным не было это действие, но я слишком внимателен к деталям, чтобы упустить дрогнувшую в раздражении верхнюю губу «Босса». И, несмотря на это — берёт меня бережно под руку. Не торопясь прошли зал, прошли мимо входной двери и тренажёрной комнаты. Дошли до одиночки, взгляд на дверь которой заставил меня сжать челюсть. Каков шанс, что он даже в таком моём состоянии не запихнул бы меня туда? Но мы прошли мимо. В десяти шагах дверь. Обычная, деревянная. Ключ оставшийся в замке торчит. Может заходить и выходить кто вздумается и когда вздумается? Интересно. Хотя, тут и без ключа дверь, будто на соплях висит. Своими длинными пальцами «Босс» касается ключа и проворачивает его, открывая дверь. Лёгким движением тех же пальцев толкает её, пуская меня войти. Первое, что вижу — лестница. Длинный путь в ад, в самое пекло, вероятно, ведь она направлена вниз. — Мой дом — очень интересное место, сделанное по моей же задумке. Ни одна комната здесь не лишняя, — и с какой же гордостью это было сказано! Превосходство, помеченное в деталях. Мгновенно вспоминаю разговор гиен про то, что «нас стоило запихнуть в подвал». И теперь я встретился с этим местом лицом к лицу. Готов встретиться и с Питтом, пока спускаюсь по ступенькам и успокаиваю себя от мыслей, в каком виде могу сейчас увидеть его. Насколько сильно это напугает или травмирует меня? Если сердце щемит так болезненно лишь от одних мыслей, то с какой силой его разорвёт, если все представления подтвердятся? На удивление, всё это время в подвале горел свет. Мне стоило сделать шаг с последней ступеньки и повернуть голову вправо, чтобы дыхание стало заторможенным. Увидев его, сидящего у стены на голом матрасе, прикованном кандалами к бетонному полу — радуюсь. Счастлив тому, что он жив, и я вижу его. А он видит меня. Хоть и потухшими, уставшими глазами, но смотрит на меня. Делаю ещё один шаг и останавливаюсь, чувствуя, как глаза печёт и тут же застилает влагой. Твою ж… Всё тело будто моментально накрыло приятное умиротворение. Душа, разгораемая любопытством и переживанием, немного остыла и успокоилась. И это бессилие: расслабляющее, томящее, вышло эмоциями, которые я пытался сдержать изо всех сил, но не мог. — Не бил его? — первое, что спрашиваю у вставшего уже около меня «Босса», потому что успел подметить отсутствие у Питта налившихся синяков и свежих ссадин. — Ты ведь просил, — и как только я повернулся к «чёрному волку» лицом: тёплые, длинные, аккуратные пальцы смели с щеки соскальзывающую слезу. Но каким бы притягивающим и заботливым не казалось это действие — мне всё равно. Моя любовь снова рядом со мной. Я могу видеть, ощущать его. И я больше не намерен терять ни минуты на бессмысленное топтание на одном месте. Хватает мгновения, чтобы я пролетел через всё пространство подвала и упал рядом с Питтом на этот матрасе. Обнимая его — позабыл о любой собственной боли, задышал ровно, полной грудью; гладил его по сальным волосам, совершенно не испытывая отвращения; хотел вселить в него надежду и веру, что всё будет хорошо; показать, что имею здесь власть, иначе бы всё ещё был в неведении о том, как он здесь. От избытка чувств расцеловываю всё его лицо, глажу шею, уши и щёки, успевшие по болезненному впасть. Любуюсь им, но мне совершенно не нравится та корка, которая покрыла его губы и заставляет их глубоко трескаться. Мне нужно не так много времени, чтобы понять. — Как долго он не пил и не ел? — сначала недоумение, а затем и знакомая ярость, нарастающая во мне постепенно, как заматывающийся клубок, становящаяся всё больше. И мой взгляд, направленный на этого ублюдка, надеюсь, в полной мере покажет ему всю мою ненависть. — Ты просил его не бить. Об остальном речи не было, — скрещивает руки на груди. — Ну конечно… А чего я на самом деле ожидал? Искреннего раскаяния и того, что эти люди осознают, что творят? Я правда продолжаю верить этому? Зудящий надоедливо внутренний стыд за собственную наивность и раздражение отходят на второй план, когда я понимаю, что должен помочь Питту. Медлить нельзя, как и бояться. Оглядываюсь и замечаю у выхода лестницы, прям на боковой правой стене от нас, встроенную раковину. Дотянутся в этих коротких кандалах до неё Питт навряд ли был в силах. Встаю и уверенно иду к средству спасения моего мужа. Включаю воду и, набрав в ладошки так, чтобы была возможность донести всё в целости — возвращаюсь к Питту. — Что ты делаешь? — то, что должен. И от тона его голоса у меня совершенно ничего теперь не ёкает. Пролетает, я бы даже сказал, мимо ушей. Молчу. Тяну осторожно руки к лицу мужа, собственным выражением намекая, чтобы он попил. Медлит. Кидает взгляд в сторону «Босса» и снова на меня, на мои руки и запачканную в крови футболку. Качает отрицательно головой и пытается отодвинуться. Мой бедный Питт. Какого чёрта они тут творят с тобой? Почему ты просто не отдашь им то, что они просят? Для чего эти жертвы? Разговариваю в своём сознании сам с собой и продолжаю тянуть руки всё ближе, по каплям разливая жидкость на этот злосчастный матрас. Ну, ничего страшного, я встану ещё раз и принесу ему вторую порцию, если потребуется. — Ты мешаешь, — нервно обращаюсь к наблюдающему за нами, ведь Питт продолжает упрямиться. — Чем же? — А сам не догадываешься? — вода с рук почти вся расплескалась, потому отхлёбываю остатки и встаю по новой набрать воды. И меня ни сколько не удивляет эта провокация, которую «Босс» придумал, пытаясь ввести меня в неловкое положение. Находит удачный момент, чтобы прижать меня к раковине, мешая и вставая вплотную сзади. Упирается своим причинным местом в мою пятую точку, а руки располагает по обе стороны от меня на чугунную облупившуюся краской поверхность. Что-то мне это напоминает… — К чему эта пассивная агрессия? — шепчет мягко, опаляя ухо горячим воздухом, а потом и вовсе проходясь губами по коже, разбрасывая подкупающий импульс по всему телу. — Ты же знаешь, что отвечать вопросом на вопрос не очень вежливо. Меня всё-таки коробит на мгновение от неловкости, что всё происходит перед Питтом. И мне стыдно за собственное секундное признание себе, что я соскучился по безудержному влечению, которое получаю, но не позволяю себе прочувствовать сейчас. Это всё отвратительно. Мне, блять, должно быть противно! Держусь за ту адекватность, висящую на волоске в моей голове. Я ведь всегда хотел, чтобы всё было по-другому… — Ты не ответил ни на один мой вопрос, — тон продолжает держать учтивым. — Так что? Чем я мешаю тебе? — вдавливает меня в раковину сильнее, пока я, стараясь не реагировать на это всё, набираю в руки нужное количество воды. В подвале, по-моему, становилось всё жарче. Или это кажется только мне? Игнорирую и держусь невозмутимо, даже когда пятой точкой нащупываю чужое возбуждение. Точнее, без моего на то желания, я просто был вовлечён в почти публичный петтинг. — Хочу напомнить, что сейчас ты пытаешься помочь тому, кто рискует вашими…твоей жизнью, — его голос около уха всё больше окутывал как паучьи сети, принуждая находить в словах правду. От этого и становилось обидно, каждый чёртов раз. — Условие было лишь одно. И можно было не рисковать тобой так глупо. Можно было не принуждать тебя испытывать всё, что случилось, и тем более не заставлять испытывать такое отвращение сейчас…ко мне, — мне не нужны глаза, чтобы прочувствовать всем своим нутром улыбку на его лице. И я, ненавидя себя, не могу согласиться с последним. Злость, ненависть и отвращение к этому человеку со скоростью света меняется на энтузиазм, восхищение и желание скинуть все преграды, которые я себе ставлю. Тем более, когда меня так искусно подталкивают, завлекают. Боже, насколько я никчёмный. Это чувство чего-то животного, необъятного и желаемого в обладании этим. Эта странная сила, исходящая от «Босса», обезображивает всё вокруг и в то же время обволакивает, как нечто совершенное, что могло случиться со мной. Почему я чувствую себя всемогущим? Совершенно другим. — Мне нужно дать ему попить. Уйди, — отталкиваю «Босса» плечом и возвращаюсь к Питту. — Пей, мать твою! Я для тебя здесь стараюсь! — выплёвываю в раздражении на свою любовь, что тот даже слегка вздрагивает, но приказ мой на этот раз слушает. Пьёт жадно. Раскашлялся, ведь вода от такого рвения попала видать не в то горло. Поил его я, наверное, ещё раза три таким способом, прежде чем снова обнять, желая согреть собой. — Ему нужно поесть. — Нет. — Тогда я остаюсь с ним, — этот вариант рождается в противовес будто сам собой, и я не думая озвучиваю его. — Это лучше, чем спать в моей тёплой постели? — на негодование Питта, отразившееся во взгляде, стараюсь не реагировать, ведь надеюсь, что смогу ему всё объяснить. Эмоции, слишком бурные, сейчас ни к чему. Для общего блага, упуская некоторые моменты, я должен дать понять Питту, что всё происходит против моей воли. Так ведь? Голова пухнет. — Лучше, — соврал, но признаюсь, что надеялся на любую недовольную реакцию, которой и хотел добиться, но получаю лишь ледяное выражение и смирение. — Хорошо, — «Босс» тяжело выдыхает, дружелюбно улыбается и, разворачиваясь к лестнице, тяжёлыми шагами ступая по ней, просто уходит. Удивительно. Под самый сейчас приятный звук ключа в двери, закрывающей её и оставляющей нас наедине, я припадаю к Питту с объятиями ещё более крепкими, чем были до этого.