Арифметика для северного города

      — …И сейчас, С 1718 года, тебе запрещается вывоз хлеба и основной части товаров запада. Возражения? — просто для вежливости спросил Москва.       Архангельск промолчал, глядя в пол, и Москва с облегчением выдохнул.       Одной проблемой меньше.       — Что ж, тогда на этом и… — взбодрился он, вставая со своего места и потягиваясь после долгой ночи, проведенной за новоизданными Петром указами.       — Почему?       Москва замер, а затем закатил глаза, понимая, к чему тянет Верфской.       — Потому что таков указ нашего царя, — спокойно ответил Московский, пододвигая документ к краю стола. — Он посчитал, что указа о стеснении торговли оказалось недостаточно, и решил перейти к более жестким мерам поддержки для нового порта.       — Я старше. Я более опытен. Я несколько раз сгорал почти дотла, я был первым морским портом! Петр, движимый мечтой о флоте, сперва приехал ко мне, заложил Соломбальскую верфь, начал строить корабли, и я справлялся, так почему?..       — Таков указ, — повысив голос, прервал его Михаил. — И мы должны уважать решение правителя нашей страны.       — Это безумие! По всей стране, кроме Петербурга, запрещено строить из камня, людей переселяют туда насильно! — отчаянно отвечал Рафаил. — Сколько бы он ни старался — а он, думаю, и не старается совсем, — он не сможет нагнать мои показатели, если поставить нас в равные условия, так почему?...       — Потому что появился тот, кто подходит на это место лучше! — не выдержал нахальство северного города Москва и ударил по столу рукой.       Архангельск замялся, думая, что ответить, чтобы выплеснуть полыхающий в нем гнев, и через пару секунд, не подумав, начал:       — Вы не понимаете, каково это — когда годами заставляешь себя и своих людей работать и день и ночь, а в один день…       — … А в один день все это с легкой руки царя получает тот, кто не сделал для этого ровным счетом ничего? Боюсь, что мне это знакомо,— насмешливо продолжил за него Москва, и Рафаил осекся, понимая, насколько неверно сгоряча подобрал слова. — Это все? У меня много работы.       Архангельск развернулся и твердым шагом направился к двери.       — Да, и еще, — снова раздался голос Московского у него из-за спины, и Верфской, держа руку на ручке двери, остановился. — Я бы попросил быть… Помягче с Петербургом.       Архангельск сглотнул и сжал ручку сильнее — так, что костяшки его пальцев окрасились в белый цвет.       Помягче с этим малолетним бездельником? С тем, кто родился с серебряной ложкой во рту и не знает ни боли ожогов, ни мук погони за успехом?       — Я понимаю, что это непросто, — продолжил Москва, судя по звуку шагов, подходя ближе, — но…       Не став дослушивать, Рафаил резко вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь, с долей удовлетворения услышав из-за нее болезненный вздох Московского, которому он, видимо, попал по плечу.       Ему не нужна жалость.       Ему нужно было утопить этого петровского ублюдка в первые годы после появления на свет. Жаль, не догадался. Времени сесть и подумать не было.       В конце-концов, до 1713 его верфь работала денно и нощно, и думать о чем-то, кроме строительства кораблей и приема у себя торговцев, не хотелось.       И вот, чем все это аукнулось.       Кинув взгляд в окно, на Неву, почти не видную в предрассветном сумраке, он невесело улыбнулся. По сравнению с его Северной Двиной эта речушка — полузасохший ручеек, но кого это волнует, пока она является выходом к Балтийскому морю?       Петербург, как и это подобие речки, был хорош только своим положением на карте.       И даже для этого сам он ничего не делал, ублюдок. Все сделали за него и бросили к его ногам.       Не было б его — не было б проблем.       Увидел — убил бы.       Завернув в коридор, который вел к лестнице, Архангельск на мгновение замер, немного опешив, а потом, нервно усмехнувшись от абсурдности ситуации, быстро прошел вперед, к мирно спавшей на лавочке столице Российской Империи.       Было забавно, как четко его мысли совпали с тем, что сейчас произошло. Вот, он видит его. Убивать теперь, что ли?       Встав прямо перед лавкой, Рафаил сложил руки на груди и направил взгляд на спящего.       Это ведь совсем несложно — убить молодой город. Как бы ни были удивительны способности городов к регенерации, некоторые травмы тело пережить не в силах, и у города появится новое воплощение — потерявшее свою личность и сбитое с толку перерождением.       Заслуживал ли этой участи этот юнец, лежащий на бесценных книгах так, будто они были подушкой?       Да и почему он вообще спит в каком-то промозглом коридоре, в окружении исписанных чернилами листов и раскрытых книг?       Может, он уже сам… — с надеждой пронеслось в голове Архангельска, и он потянулся к свисающей с лавки руке Романова, чтобы проверить, жив ли тот вообще.       Коснувшись, Рафаил с досадой признал для себя, что рука теплая, и быстро отпустил ее, почувствовав на себе опасный взгляд серого кота, лежавшего в ногах Петербурга и, видимо, не дававшего тому замерзнуть.       Замечательно. Просто превосходно, черти его дери. Нева тоже здесь.       Все, что он в данный момент презирал, было перед ним, и, чтобы справиться с нахлынувшей волной ненависти, Архангельск поднял с пола единственную книгу, которая была раскрыта.       Арифметика. Верфскому уже доводилось видеть ее — по ней учились инженеры и морские офицеры его города. Даже сам Рафаил начал ее около пяти лет назад, но пока едва дошел до середины — темы непростые, от счета до навигации и метеорологии, и давались сложно даже тому, кто уже видел и ощутил все это на практике.       Петербург же, судя по тому, где был раскрыт учебник, и записям, лежащим рядом, почти прошел его.       Положив учебник обратно, он перевел уважающий взгляд обратно, на спящую столицу, но, опомнившись, тряхнул головой, прогоняя наваждение.       Никакого уважения к этому недомерку. Не дорос еще. Не заслужил.       Стараясь смотреть куда угодно, кроме умиротворенного лица Романова, он перевел взгляд на книги, лежавшие под его головой, и начал вглядываться в названия. Буквы никак не желали складываться в слова — корешки книг были расположены так, что текст представал перед созерцающим вверх тормашками.       Архангельск, уже заинтересовавшийся, что же такое перед сном читает столица Российской империи, встал на корточки и наклонил голову вбок, молясь, чтобы никто не застал его в такой неловкий момент.       Хотя, кто мог его застать? Солнце только-только впускает на небеса свои первые лучи, и кроме Москвы, работавшего, кажется и день, и ночь, и Архангельска, пришедшего рано для того, чтобы скорее отбыть обратно, к себе, все еще должны были спать.       Прищурившись и посмотрев на названия книг еще раз, Рафаил поднял брови, поняв, почему не мог распознать там ни одного русского слова. Их там и не было.       Немецкий. Голландский. Английский. Французский.       Эти языки Верфской смог определить только потому, что видел их у торговцев, приезжающих к нему в порт — сам он знал только немецкий, и тот по нужде и не слишком хорошо. В конце концов, еще пару десятков лет назад на изучение чужеземных языков смотрели косо, подозрительно; даже в деловых переговорах помогать с переводом приходилось беглецам-чужестранцам, осевшим в городе в попытках найти себе новый дом.       Выпрямившись, Рафаил вновь посмотрел на Петербург, который, немного съежившись от холода, морщился чему-то в своем сне.       Накрыть его чем, что ли…       — Нет, — шепотом осек себя Архангельск, отступая от лавки.       Да, Романов не был бездельником. Петербург учился, Петербург старался, Петербург делал, кажется, все, что мог.       Но признать это — значило признать свою неправоту и больше не ненавидеть его.       А ненависть теперь, когда у Верфского отняли все почти все — это единственное, что останется с ним и будет согревать своим огнем.       Черт, ненавидеть и желать смерти на расстоянии было гораздо, гораздо проще.       По коридору раздались глухие шаги, и Рафаил затих, прислушиваясь к ним.       Они становились громче. Идущий приближался.       Спустя десяток секунд в коридор прошел Москва. Архангельск подумал было, что сейчас его будут отчитывать за захлопнутую перед бывшей столицей дверь, но Михаил подошёл к лавке, подбирая лежащую книгу, записи и гусиное перо с чернильницей.       — Я так и знал, что он опять здесь, — проворчал он, закладывая учебник пустым листом бумаги и перекладывая все это на пустую часть лавки; столица был настолько невысоким, что даже лежа не доставал ногами до ее края.       Бросив взгляд на сжавшийся кулак Архангельска, он развернулся к нему, устало выдыхая:       — Эту детскую злость тебе нужно перерасти.       Архангельск промолчал, и Московский, не став продолжать, повернулся обратно, к Романову, и поднял Неву, намереваясь поставить кота на пол. Тот зашипел, пытаясь вывернуться из его рук и вернуться к Петербургу, но Москва, перехватив его половчее, сумел справиться с ним и перенес с лавки на пол.       Затем, посмотрев на столицу еще с минуту, сбросил со своих плеч кафтан и укрыл им спящего Сашу. Нева мигом запрыгнул обратно, снова устраиваясь в ногах своего города.       Взяв учебник по арифметике и все, что раньше было на полу, в руки, Михаил еще раз обернулся на Архангельск, неопределенно кивнул ему и пошел обратно, к себе.       Рафаил же направился к выходу, взъерошивая свои белые волосы.       Ему необязательно признавать в Петербурге хороший город. Ему совсем никто не мешает выйти отсюда и вернуться к своему прежнему мнению.       Хороший порт? Ничего подобного, не старается и выгоден только из-за географического положения.       Достойная столица, делающая все возможное? Увольте, не заслужил и совсем не ценит то, что, что по праву принадлежит другому.       Почему он все еще так считает?       Просто потому, что так жить будет немножечко легче.