a letter for u

      Глупо, наверное, и до неприличия неправильно было оставлять нечто подобное у себя. Это ведь не принадлежит ему, не адресовано на его имя. Чёрт, да это даже писалось, когда он был в двух тысячах километров отсюда. Скорее всего, даже больше.       Эйден сжал клочок бумаги, рискуя порвать его на краях. В этом было что-то личное, что заставляло невольно улыбаться и почти краснеть, когда взгляд пробегался по строкам, но в то же время безостановочно грызло изнутри чувство стыда. Было странно, складывая письмо в несколько раз опять и возвращая в карман, через несколько минут ловить плечом чужую ладонь только-только вернувшегося к статусу его напарника приятеля. Того, кто эти самые несколько строк написал в не таком уж и далёком прошлом.       На самом деле, он бы и фотографию со стихами оставил себе. Но это было уже чересчур, да и Лоан была определённо против дальнейшего существования этой бумажки в природе. Что бы она сказала, если бы узнала, что у Эйдена осталась другая, не менее содержательная вещь?       Обычно он выбрасывает такие записки или письма, перекладывает их с места на место, находит недалеко от одного убежища, оставляет в другом и забывает напрочь. Зачем ему чужие письма?       Но это…       Хотелось одновременно обижаться, злиться на Хакона за то, какая он скотина, — почему скотина-то? — а ты всем своим жёнам такую нежнятину писал? — и думать о том, как это мило, как ванильно и какая же это сахарная гадость. Эйдену всегда так нравилась эта картинка в голове, живая, в замедленном движении, ею можно было любоваться, кажется, вечно. Как Хакон легко улыбается, а руки бережно придерживают за краешек лист, в глазах такая ласка и игривость, что невозможно расцепить это во что-то одно.       Наверное, поэтому многие говорят, что книги лучше картинок и кино. Потому что в книгах работает воображение, потому что та картинка, которую ты представляешь, не хуже, не лучше, именно такая, какую ты хочешь.       Воображение у Эйдена в последнее время работало замечательно, не сказать, правда, по той ли причине, что предмет его грёз постоянно ошивался рядом.       Ему не хватало этого ехидного внимания и дурацких шуток, пока он в одиночку разбирался с требующим уважения к себе Мэттом и Фрэнком в вечном запое. Может, Хакон к нему прикипел, потому что он тоже смеётся с его шуток? Шутки дурацкие. Эйдену самому было невдомёк, почему они всегда вызывали у него улыбку.       Было в этом что-то неправильное, когда он отчаянно пытался мысленно заменить в тексте чужое имя на своё собственное. Получалось почти правдоподобно, но в голове голос, слишком реалистично схожий с оригиналом, всё равно подставлял вместо этого снисходительно-безличное «малыш».       Каждый раз, когда он снова доставал эту блядскую бумажку, перед тем, как развернуть её, он глубоко вздыхал и несколько раз повторял себе о том, что Спайк точно не одобрил бы такого. Пилигрим не должен витать в облаках. Замечтаешься, зазеваешься — и ты труп. Вряд ли ему хотелось узнать от местных о том, что его бывший друг свалился с крыши из-за обрыва бумаги.       Такие мысли посещали всё чаще, забивая голову ещё более бесполезными выводами.       В конце концов, он потерялся в них так сильно, что бдительность его подвела.       — Что читаешь, малыш? — послышалось за спиной. Голос запыхавшийся и Эйден не мог сказать точно, слышал он, как бегун приземлился за спиной с уступа поблизости или нет. Лист бумаги был наспех сложен вчетверть и засунут обратно в карман. Пилигрим невольно отряхнул руки, будто только что держал в них нечто пыльное и противное.       — Ничего важного, — слишком взволнованно бросил он, не глядя в сторону Хакона. Тот в лёгком изумлении приподнял брови, усмехаясь.       — А чего ты тогда так завёлся? — по плечу привычно хлопнули, заставляя фыркнуть и расслабиться. Если бы он сейчас терял, как в видеоигре, очки внимательности каждый раз, когда шанс её использовать был упущен, то сейчас был бы минус ещё балл. — Осторожнее с этим, слухи — вещь такая. Сегодня ты читаешь письмо о том, что надо забрать муку с рынка, а завтра все говорят о том, что у тебя новая подружка…       То, что доказательства его личной, слишком сильно занимающейся всё внимание, постыдной одержимости ловким и ненавязчивым жестом вытянули из штанов Эйден заметил только когда Хакон уже отскочил на пару шагов.       — Эй! Отдай!       — Видимо, это всё же не список покупок, — засранец самодовольно помахал зажатым между двумя пальцами листком, не сводя глаз с пилигрима. — Сам расскажешь или мне посмотреть?       Почему-то идея соврать не пришла Эйдену в голову и он так и застыл, не зная, что хуже — рассказать самому или увидеть, какие, очевидно, бесподобно разъедающие, словно кислота, эмоции будут сменяться на чужом лице во время осознания.       Первым его порывом было сбежать. Не важно, как отреагируют на это действие, — побегут следом или оставят в покое, — бежать было куда лучше, чем нервно топтаться на месте, ожидая чего-то. Бежать было в принципе его базовой реакцией на всё, что казалось страшным. Беги как можно быстрее и как можно дальше, — даже эта мысль в голове ощущалась быстро, заставляя из-за желании сорваться с места переминаться с ноги на ногу.       Хакон особым терпением тоже не отличался и, следя за тем, чтобы Эйден не подходил ближе, с несгораемым весельем развернул лист. Он был так сильно протёрт в местах сгиба, что можно было понять, как много раз его читали. Это только подливало масла в огонь, разжигая любопытство.       Быстро же оно погасло и уступило место другому чувству, когда глаза прошлись по первым словам. Нахмурившись, бегун читал дальше, не перескакивая, словно проходя по заметённой снегом тропинке, которую было не слишком сложно вспоминать. Под рёбрами кольнуло что-то острое, из-за чего где-то под боком стало щемяще ныть, как от ушиба. Ох, Лоан…       Он поднял взгляд на пилигрима, не переставая хмурить брови. Тот выглядел сбитым с толку и даже виноватым.       Пальцы невольно с хрустом скомкали несчастную бумажку, сжимаясь в кулак.       — Тебя не учили, что нехорошо читать чужие письма, Эйден? Как это вообще… к тебе попало? — он старался, чтобы голос не звучал агрессивно или угрожающе — они и так недавно чуть не поубивали друг друга, не хотелось снова возвращаться к этой стадии настороженной неприязни. Правда, по тому, как пилигрим отводил глаза, нервно поджимая губы, нельзя было сказать, что они близки к непринуждённой беседе.       Он всё равно больше не сможет читать это так, как раньше, — в том случае, если ему, конечно, вернут эту записку. Он не сможет игнорировать то, насколько сильно эта блядская бумага смята, словно на ней остались отпечатки, чернильные отпечатки чужих пальцев, целой ладони прямо посередине текста. Теперь он будет вспоминать только это непонимание в чужом голосе, смешанное с лёгкой истерикой.       Бегун потёр тыльной стороной кисти лоб, вздыхая.       — Зачем ты это вообще читаешь, малыш? — после небольшой паузы хрипло спросил он. Едва ли это было лучше вероятности, что они подерутся из-за такого пустяка.       Пилигрим стоял неподвижно, чувствуя себя маленьким ребёнком, которого отчитывают глубоко разочарованные в нём родители и которому невероятно хочется провалиться сквозь землю прямо в эту же секунду. Замечательно, теперь они махнулись ролями жертвы и виноватого.       Хакон, шумно выдохнув, истерично хмыкнул, шмыгая носом. И, не глядя на Эйдена, порвал листок на довольно мелкие кусочки, слишком порывисто выкидывая на ветер с крыши. Провалиться под землю захотелось ещё сильнее. Он всё ещё не мог поднять глаза, когда его напарник поравнялся с ним, почти касаясь своим плечом.       — Такие вещи определённо не стоит читать кому-либо кроме получателей, понимаешь? — тихо пояснил он. — Тем более мне точно не хотелось, чтобы это читал ты.       Как же Эйдену нравилась динамика их отношений. Кажется, он привык к таким эмоциональным качелям настолько, что теперь хотелось улыбаться, ощущая горечь от осознания, что такой тон не предвещает ничего хорошего для их дружбы. Если это вообще была она. Он же говорил, что они даже не друзья…       Так и не дождавшись ответа от парнишки, Хакон глубоко вздохнул, проходя дальше, к краю крыши и набирая скорость, чтобы продолжить бег по следующим зданиям. Эйдену даже не хотелось оборачиваться и смотреть, куда именно он ушёл. Просто не хотелось.       По крайней мере, сбежал он точно не в Рыбий Глаз, потому что по его прибытию Лоан, мгновенно вычислив причину потерянного и обессиленного состояния, погрозилась ушатать эту скотину, как только он сюда сунется. Пилигрим на это только слабо улыбнулся, зная, что тронуть она этого придурка всё равно не сможет — хотя бы из-за того, что её новый лучший дружок расстроится.       Хорошо, что она не знала, из-за чего конкретно у Эйдена было плохое настроение, — иначе бы пригрозила влепить пару тумаков и ему. Но, как она ни пыталась его разговорить — всё без толку, единственным ответом было «всё в порядке, я сам виноват». Кажется, Лоан не верила в то, что в отношениях с Хаконом может быть виноват кто-то кроме него.       Фрэнк вместо расспросов предложил выпить. Отказываться было бы как-то грубо, учитывая, что этот алкоголик достал где-то настоящий виски, — неужели не все запасы стащил себе со всего города Хуан? Но больше одного стакана ему не позволяла выпить постоянная осторожность и привычка держать себя в форме. Сложно быть готовым к любым активным действиям, если ты пьян, Эйден уяснил это однажды не самым приятным способом.       Один стакан вполне помог слегка расцепить постоянную текучку мыслей, не позволять им чётко складываться в одно. Один стакан подействовал скорее даже как успокоительное, поэтому долго отпираться от желания отдохнуть не вышло.       Однако и поспать нормально тоже не получилось. В голове был лёгкий, неприятный туман из-за выпитого, но он быстро развеялся после дозы относительно свежего, утреннего воздуха. На часах было чуть больше шести. Когда он спустился в бар, там никого не было. Только пара стаканов на столах. И записка на столе.       Эйден, как ни старался, не смог преодолеть извечное любопытство и инстинкт «видишь-хватай». Развернув аккуратно сложенный в четыре раза лист бумаги, — почти целый, — он обнаружил на сгибе вдвое надпись «для Эйдена, во избежание краж личных писем».       И долбанный подмигивающий смайлик в конце. Ну, хотя бы можно было ясно понять, что он не злился.       Теперь Эйден точно не жалел о своём поступке. У него в принципе не было привычки слишком долго жалеть о каком-то не том решении или проёбанном шансе. В конце концов, всегда выбирая что-то одно, ты выбираешь против чего-то ещё.       Зато у него было теперь своя дурацкая записка линейный почерком на целый лист. Не менее глупая, милая, местами даже уходящая в пошлый подтекст. Зато она была написана чётко для него. Здесь везде было его имя и это его излюбленное прозвище «малыш».       Теперь, перечитывая письмо, от сдержанного ликования его не отвлекала ни одна другая эмоция, ни одно плохое воспоминание. Только в голове во время чтения расплывалось тёплым, хрипловатым, сладким, привычно насмешливым ощущение близкого человека, который словно стоит за спиной, положив ладони на плечи.       Это было чем-то настолько сильным, что Эйден не заметил, как иллюзорное тепло сменилось настоящими крепкими ладонями, разминяющими плечи у основания шеи.