Горе, объединившее нас

Хюррем стояла у двери на балкон, сжимая в руке белый платок. Лицо ее было грустным, щеки еще хранили следы слез. Она не могла, не могла позволить Сулейману так вести себя с ней! Нет. Ни за что! Но что, если ее гордость сыграет с ней злую шутку? Ведь Сулейман может просто разлюбить ее, несмотря на все признания. У него же были и другие наложницы! А что, если он найдет утешение в чужих объятиях? Вот тогда-то возликуют Валиде и эта змея Махидевран. Нет! Это станет для Хюррем последней каплей! Тогда даже дети не удержат ее в этом мире. Султанша вздохнула, пытаясь очистить свою голову от всех мыслей, дать ей хоть немного покоя, и уже хотела выйти на балкон, вдохнуть прохладный ночной воздух Стамбула, как вдруг услышала тихий детский плачь. Её руки скомкали платок, лицо исказила гримаса отчаяния. Она исдала тихий горестный стон, подбежала к кроватке своего младшего шехзаде и упала перед ней на колени. — Джихангир мой, — выдохнула она, касаясь нежной щечки младенца, — что же с тобой? Как мне помочь тебе? Как забрать эту болезнь, причиняющую тебе столько боли? Малыш посмотрел на неё и заплакал еще сильнее, а женщина, сама чуть не зарыдав от безысходности, подняла его на руки и встала с колен. Так не должно было продолжаться дальше. Если она не справляется, нужно идти к повелителю. Он сможет даже из-под земли достать лучших лекарей и любое лекарство! Да! Она решительно шагнула к двери покоев, но застыла, как вкопанная, когда вновь образ того момента промелькнул перед ее внутренним взором. Тогда ей пришлось втоптать в грязь свою гордость, извиняться перед юнцом, пусть даже и сыном султана, перед тем, кому она годилась в матери! Хюррем прижала всхлипывающего сына к груди и тяжело вздохнула. Уязвленная гордость и беспокойство за Джихангира боролись в ней. " Сулейман, что же ты сделал со мной." — Еле-слышно прошептала рыжеволосая и стала медленно прохаживаться по покоям, напевая все, знаемые ею колыбельные. Шехзаде повсхлипывал еще немного, а потом, убаюканный покачиванием и нежным голосом мамы погрузился в сон. Женщина облегченно вздохнула и присела на тахту, пытаясь, все же, решить: что ей делать, как поступить? Она и не заметила, как задремала сама, утомленная переживаниями за сына и за мужа, а когда открыла глаза... О, горе! сын лежал в ее руках и, кажется, не дышал. Личико его было посиневшим. Нет! Нет! Этого не могло быть! Хюррем задрожала от ужаса и сердце ее заныло. Она убила своего сына, свою кровинку? " Нет. — Лехорадочно шептала женщина, пытаясь за своим судорожным дыханием услышать звук биения маленького сердечка, но тщетно. — Нет, Джихангир, нет! Сыночек мой, открой свои глазки!" С каждым словом голос ее становился громче. В нем уже проскальзывали истерические нотки, а потом она исдала такой вопль, что, казалось, он долетит и до покоев повелителя, облетит весь Стамбул. На шум сбежалась прислуга. Они стояли в дверях, не осмеливаясь приблизиться к бледной султанше, в глазах которой поселилось безумие, смешанное с ужасом. — Госпожа, — робко начал Сюмбюль, — госпожа, что слу... — Он застыл, увидев синюшное лицо шехзаде и сам побледнел. — Ох, какое несчастье! — Всплеснул евнух руками, подходя ближе. — Отдайте его мне, прошу вас, госпожа. — Он умоляюще протянул к ней руки. Хюррем лишь покачала головой и нежно прижалась губами к холодному лобику младенца. Она не собиралась его отдавать никому. Ни за что! Она будет держать его на руках, ласкать, петь ему колыбельные. Он очнется, обязательно! Он не может не очнуться, её милый Джихангир, а, если, все же, не откроет он свои глазки, она будет с ним всегда, будет держать его на руках, гладить его еще крохотные волосики на головке, сжимать его хрупкие пальчики. Другие служанки тоже заметили неладное. Тихие всхлипы послышались от двери. Хюррем медленно подняла голову, оглядела всех холодным взглядом и приказала покинуть покои. — И только попробуйте хоть слово сказать повелителю! — Добавила она и все быстро вышли. Госпожа вздохнула и тихо, беззвучно заплакала. Ей было очень больно, очень сильно больно! Она знала, ее вина в том, что произошло и теперь она должна искупить ее, сама рассказать все повелителю, все без утайки. Он казнит ее, женщина не сомневалась. Валиде только поддержит его в этом решении.Он казнит ту, которая убила его сына, одного из наследников престола. Султанша долго сидела, раскачиваясь вперед-назад, тихо плача и целуя своего сыночка, а потом, почти выбившись из сил, ощущая пульсирующую головную боль, женщина решила: " Надо идти." — Она поднялась с тахты и пошатнулась, но смогла удержаться на ногах. Взяв легкое покрывало, она укутала младенца, шепча что-то одеревеневшими губами, а затем, прижимая к себе шехзаде, вышла из покоев, не обращая никакого внимания на что-то говоривших и пытавшихся ее остановить служанок и евнухов. Для неё все это было просто каким-то жужжанием, бесформенным, безликим. Она шла быстро, чтобы не передумать, не поддаться слабости. Лучше все сказать самой, признать вину. Лучше не ждать, когда другие исказят то, что произошло. Рыжие волосы ее были в полном беспорядке, одежда домашняя и не очень свежая, но ее не волновало это, больше нет. Она дошла до покоев своего султана и путь ей приградил хранитель покоев. — Госпожа, я... — Впусти меня, Малкочуглу. Впусти без лишних слов. — Хрипло прошептала рыжеволосая. Мужчина бросил на неё странный взгляд, в котором смешалось удивление и беспомощность. — Повелитель занят, госпожа, он с Ибрагимом-пашой. — Впусти! — Тверже произнесла она. — Если султан разгневается, это будут уже мои проблемы. Я не позволю причинить тебе вред за нарушение приказа. Хранитель покоев вздохнул и, отметив просто ужасный вид султанши и какой-то сверток в ее руках, сделал разрешающий жест. Он громко постучал и открыл перед госпожой дверь. Она быстро вошла и действительно, увидела, как Ибрагим и Сулейман склонились над какими-то картами. Сулейман поднял взгляд и лицо его исказилось в гневной гримасе. — Хюррем, как ты... — Выйди, Ибрагим. — приказала рыжеволосая и матнула головой по направлению к двери. Паша вопросительно посмотрел на повелителя и тот кивнул. — Подожди меня за дверью. Я позову тебя. Ибрагим поспешил удалиться из покоев, краем глаза заметив на руках у султанши какой-то сверток. Ему так захотелось узнать, что произошло, и почему султанша так ужасно выглядит сегодня, но он не осмелился медлить. Он вышел и закрыл за собой дверь. — Как ты смеешь! — Взвился Сулейман. — Какое право ты имеешь ко мне врываться даже без доклада, да еще и приказы отдавать! Кто тебе позволял так себя вести, хюррем! В голубых глазах властелина мира бушевало пламя ярости. Он не мог оставаться спокойным. Многое прощалось его рыжеволосой госпоже, но это... Прямое неуважение он не мог простить. Ему оставалось лишь позвать стражу и повелеть им увести ее, но... — Сулейман. — Как-то странно, полузадушенно прошептала женщина и осела на пол, сил оставаться на ногах у неё уже не было. Этот голос, в котором не было ничего, кроме боли, отрезвил его. Он прикрыл глаза, успокаивая себя, а когда открыл их, увидел ее, свою любимую наложницу и жену, стоявшую перед ним на коленях, и прижимавшую какой-то сверток к груди. Лицо ее было опущено, а из горла вырывались предательские всхлипы, не дающие возможность скрыть слезы. — Малкочуглу! — Громко позвал он и дверь покоев тут же распахнулась. — Меня не беспокоить не под каким предлогом! Хранитель лишь поклонился и тихо закрыл дверь, а Сулейман опустился перед своей госпожой на колени, коснулся ее плеча. От его движения край покрывала загнулся и вдруг... Он увиде на ее руках не что-то бесформенное, непонятное, а сына, собственного ребенка, который был весь синий. Мужчина резко отпрянул, а потом протянул руку, но не посмел коснуться его.В глазах его появился ужас. — Хюррем, — Осторожно позвал он и женщина подняла лицо. — Хюррем, что с Джихангиром? Он... Султанша еще крепче прижала своего шекзаде к груди. Она молчала и собирала всю свою смелость в кулак, чтобы наконец произнести: — Я убила его, Сулейман, своими руками убила. Лицо ее скривилось от боли, нараставшей в сердце. Она, уже не скрываясь, громко заплакала и каждый ее всхлип, каждый вскрик, резал Сулеймана на кусочки. Он вновь приблизился к ней и мягко коснулся ее руки. — Госпожа моя, — хрипло прошептал он, — отдай мне его, прошу. — Глаза мужчины стали наполняться слезами, руки затряслись, но он должен был быть сильным, должен! Хюррем покачала головой. — Я убила, убила Джихангира, Сулейман. — Вновь прошептала она, целуя холодные щечки своего сына. — Хюррем, — Терпеливо заговорил Сулейман, — отдай мне сына, отдай, прошу тебя. Он осторожно, преодолев ее слабое сопротивление, отнял холодное тельце от ее груди и сжал в своих объятьях. Стон, полный невыразимого горя, расдался в тишине покоев и оба родителя зарыдали, не сдерживая своих чувств. Сколько продолжалось это, никто из них даже не предполагал. Не знали они и того, что там, за стенами покоев, весь дворец пребывал в смятении. Никто ничего не мог понять. Ходило много разных слухов о безрассудном поведении Хюррем-султан, о том, как она ворвалась в покои падишаха и они уже давно не выходят. Хранитель и Ибрагим, как и стража, слышали плачь и какие-то слова, но понять толкам ничего было невозможно. Несколько раз паша порывался войти к повелителю, но Балибэй не позволял ему, памятуя о приказе господина. Наконец, немного придя в себя, султан осторожно поцеловал своего младшего сына в лобик, медленно поднялся, и положил его на свою постель, а потом вернулся к своей жене. Он мягко привлек ее к своей груди и погладил по спутаным волосам. — Хюррем, как это случилось? — Тихо спросил падишах и женщина задрожала в его руках. Столько муки было в его голосе, которую невозможно было выразить никаким словом. — Я... Я виновна, Сулейман. Я убила сына. Я... — ТИше, тише. — Оборвал он ее. — Я спросил тебя не об этом. Как он умер, Хюррем? — Голос падишаха сорвался на шепот. — я... Он заболел. — Начала султанша, дрожащим голосом. — Болел уже несколько дней. Лекари никак не могли найти лечение. Я не хотела беспокоить тебя... — Не хотела смирить свою гордость. — Выдохнул повелитель. Гнев нарастал в нем. — Как ты могла скрыть от меня! — Повысил он голос. — Ничто не может быть причиной для твоего молчания! Хюррем только вздохнула. — Знаю, повелитель. — Прошептала она. — Я вчера хотела прийти к вам, все рассказать, но... Я не сделала этого. Султан отстранился от жены и сжал руки в кулаки, сдерживая себя, чтобы не выплеснуть на неё весь свой гнев, не сказать непоправимого. — Дальше. — Потребовал он через некоторое время. — Джихангир, — женщина вновь всхлипнула, с силой дернув себя за волосы, — он заплакал и я решила покачать его на руках. Он так быстро засыпает в моих объятьях. Я ходила по комнате, а потом присела на тахту и не заметила, как уснула. Когда я проснулась, он... Он... — Султанша вновь зарыдала. — Где он! Дай мне его, прошу! Я буду с ним рядом всегда! Дай мне сыночка! С трудом, оттолкнувшись от ковра руками, она заставила себя подняться и зашаталась от горя и слабости. Глаза ее лехорадочно бегали по комнате, выискивая маленькое тельце. — Хюррем. — Окликнул ее Сулейман, тоже вставая. — Хюррем! — Она обернулась и оказалась в его крепких объятьях. — Ты не виновата. На все воля Всевышнего. Он губами коснулся ее волос и затрясся вновь, беззвучно плача. Слезы его, крупные соленые капли застывали на ресницах и медленно скатывались по побледневшим от потрясения щекам, сердце наполнялось давящей болью. О! как-же сложно было принимать то, что произошло! Как сложно смириться! Он пытался хоть немного успокоиться, но перед его внутренним взором все стояло личико его Джихангира. Больше не увидит он его улыбки, не услышит детского смеха. Падишах уже терял детей. Казалось, большей боли, чем тогда уже не будет. Он ошибался. Теперь было гораздо больнее. А ведь когда-то и у Хатидже случилось такое-же горе, и она потеряло своё дитя. Сулейман даже боялся, что она покончит с собой. Хорошо, что Валиде была с ней рядом, помогла, хоть немного прийти в себя, а что же Хюррем? Кто будет с ней? " У меня никого нет, кроме тебя, Сулейман." — Послышался в его голове ее грустный голос. Она неоднократно говорила ему об этом. Значит, он будет рядом с ней. Они вместе переживут эту ужасную боль, держась за руки! — Малкочуглу! — Хриплым голосом позвал он, не отпуская жену. Хранитель вошел в покои и, повинуясь жесту руки повелителя, закрыл дверь. Бледный вид султана и его жены, слезы в глазах обоих и бесконечная скорбь на лицах испугали его, но он не смел задать ни единого вопроса. — Малкочуглу, слушай меня внимательнно. — Медленно заговорил падишах, одной рукой обнимая Хюррем. — Ты должен в самый короткий срок прислать сюда яхью-эфенди. Приготовь все для погребения. Хюррем вновь громко всхлипнула и Сулейман мягко поцеловал ее в щеку. — Тише, моя госпожа, тише. — Повелитель, но кто... — Джихангир, Малкочуглу. — Выдохнул мужчина и вдруг почувствовал, как тело его жены тяжелеет. Она потеряла сознание от пережитого, а он быстро поднял ее на руки и устроил на своей постели, рядом с сыном. — И лекаря позови быстрее. — Громче добавил он, похлопывая султаншу по щекам, утратившим все краски. — Ну очнись-же ты, Хюррем, открой глаза, моя госпожа! Но она оставалась безмолвной и недвижимой. В покои повелителя влетела лекарь и, сделав быстрый поклон, подбежала к жене падишаха. Достав из-за пазухи какой-то флакончик, она поднесла его к ее носу и тут же женщина закашлялась и открыла глаза. — Слава Всевышнему. — Облегченно выдохнул Сулейман и сжал ее холодные пальцы. — Тебе нужно отдохнуть. Я позову тебя, когда... Она ощутила рядом сверток и повернулась к нему. — Мой сыночек. — Всхлипнула она и крепко прижала к своей груди, покрывая поцелуями его холодное личико. Султан лишь сжал руки в кулаки от вновь нахлынувшей боли и приказал лекарю немедленно принести самое лучшее успокаивающее средство. Через несколько минут нужный флакон уже был в его руке. Повелитель коснулся плеча своей жены. — Я прошу тебя, Хюррем, ты должна выпить лекарство. Оно поможет тебе. Она замотала головой, не поварачиваясь к нему, но он не привык отступать. Он поставил флакон на пол, повернул жену на спину, помог ей приподнятся и лекарь, стоявшая рядом подала ему лекарство. Падишах ласковыми уговорами убедил Хюррем выпить его, а потом наблюдал за тем, как лицо ее становится чуть спокойнее, глаза закрываются. Тогда он уложил ее, забрал из рук сына и сам нежно поцеловал его в щечку. — Не уберегли мы тебя, Джихангир. — Еле-слышно прошептал султан и укрыл жену теплым покрывалом. Лекарша и хранитель покоев стояли, онемев от потрясения и ужаса. Они не могли поверить в происходящее. — Погребение будет сегодня. — С трудом сдерживая слезы проговорил падишах. — Готовьте все необходиме. Я сам буду омывать сына. — Но... — Никаких возражений. — Оборвал он, пытавшегося что-то сказать Малкочуглу. — Объявите по всей столице и сообщите Валиде. Ко мне никого не впускать, кроме Яхъя и Ибрагима. Оба: и лекарша, и хранитель покоев, поспешили уйти, а Сулейман сел на краешек постели, прижимая к себе сына. Он обязан быть сильным! У него нет другого выхода! Он — властелин всего мира и должен сохранять хоть каплю разума, несмотря на боль, выварачивающую его на изнанку, горе, не дающее нормально вздохнуть. От Мыслей его отвлек тихо прошедший в покои Ибрагим, а за ним появился и Яхъя. Они нашли четвертого помощника и приступили к погребальному омовению шехзаде, пытаясь не нарушить покой Хюррем-султан, которую Сулейман категорически отказался покинуть. *** Похороны прошли быстро. Благодаря успокоительному средству, Хюррем могла держать себя в руках, но Сулейман не отходил от неё не на шаг. Он поддерживал ее за плечи все время церемонии, а потом провел в свои покои, уложив в постель, и дав новую порцию лекарства. Все члены султанской семьи были потрясены, узнав о случившимся. Все плакали и сочувствовали Хюррем. Даже Махидевран нашла в себе силы для соболезнований своей сопернице. Вражда и обиды отошли сейчас на второй план. Каждый стремился предложить свою помощь, поддержать. Когда все собрались в покоях падишаха, он попросил их быть очень тихими, объяснив, что не может пока позволить Хюррем проснуться. — Боль ее очень сильна. Она уже была на грани безумия. Это читалось в ее глазах. Лекарь сказала, что долгий сон может помочь ее организму немного окрепнуть после столь ужасного потрясения. — Сынок, мы понимаем. — Кивнула Валиде, в глазах которой стояли непролитые слезы. Она-то уже, как и Сулейман,хоронила не первое дитя. — Если мы можем помочь... — Начала черкешенка... — Спасибо, Махидевран. — Тускло улыбнулся падишах. — Я увезу Хюррем отсюда, а вы приглядите за остальными нашими детьми. — Но папа! — Воскликнула Михримах чуть громче, чем следовало и Валиде шикнула на неё. — Моя красавица. — Вздохнул Сулейман и обнял дочку. — Ты лучше останься здесь и позаботься о братьях, а я позабочусь о вашей маме. Ей, как и всем, очень нелегко сейчас. Девочка грустно вздохнула и вновь заплакала, уже не первый раз за последнее время. Ей тоже было жалко маленького братика, которого она так полюбила, которого пыталась успокоить в последние дни, когда он плакал. — Все. Идите. — Сказал султан. — Пусть карету приготовят к утру. Мы уедем в Эдирны и пробудем там столько, сколько понадобится, чтобы Хюррем оправилась от горя. Все покинули покои повелителя мира, а он прилег рядом с госпожой своего сердца, обнял ее и провалился в тяжелый беспокойный сон, в котором ему чудился плачь маленького шехзаде, горестные стоны Хюррем. Окончательно пробудившись ближе к рассвету, мужчина медленно поднялся, поцеловал свою жену в приоткрытые губы и вышел на тирассу. Он смотрел на город и, казалось, не видел ничего. Он вдыхал ночной, прохладный воздух, но, казалось, вовсе не дышал. Боль не уходила. Она становилась все сильнее и неясно было, уйдет ли она когда-то, сможет ли что-то заглушить ее. Разум твердил: да, ведь она стала меньше, когда родился Мустафа, а еще меньше после появления на свет Мехмеда. Однако сердце вопило: нет! Она не исчезнет никогда, потому что это сын той, которая стала твоей жизнью, частичка её. Долго повелитель пробыл на терассе, а потом вернулся и приказал подавать завтрак. Он разбудил Хюррем и с огромным трудом заставил ее съесть хоть маленькую порцию перед тем, как они отправятся в путь. После этого сам, не прибегая к помощи служанок, переодел ее в дорожную одежду, которую принесли в его покои, и они оба медленно спустились во двор, где уже стояла карета. Все вышли провожать султана и его хасеки. В глазах их стояли слезы. — Доброго вам пути. — Мягко произнесла Валиде, коснувшись руки Хюррем. — Я очень соболезную и верю, что Джихангир в раю. Рыжеволосая дернулась при имени сына, но Сулейман успокаивающе погладил ее по руке. — Пусть пребывание в Эдирны хоть немного утешит вас. — Тихо проговорила Хатидже. — Возвращайтесь поскорее. - Со вздохом сказала Айбиге-хатун. — Мы будем ждать вас. — Мы позаботимся о детях,не тревожьтесь. — Очень осторожно проговорила Махидевран. Хюррем вскинула голову после ее слов и хотела что-то сказать, но Сулейман не дал ей сделать это. Он мягко коснулся ее щеки и прошептал: — Все хорошо, моя Хюррем. Дети будут в полной безопасности. Верь мне. Хасеки не стала спорить, сил у неё на это не было. Она лишь смерила Махидевран предупреждающим взглядом. — Мы будем молиться за шехзаде. — Тихо произнесла Гюльфем. — Благодарю вас за добрые пожелания и поддержку. — Чуть хрипловатым голосом сказал падишах. — Нам пора. Он помог сесть в карету Хюррем, а потом устроился рядом с ней. Дверца закрылась и они тронулись в путь. Султан держал свою любимую за руку, ничего не говоря. Он молился о том, чтобы у него достало сил пережить то, что будет дальше, чтобы он смог вернуть к жизни свою Хюррем и сам ожил, сам смог справиться с болью. Он сделает все возможное для этого! Он обещает! А потом, быть может, его смеющаяся роза родит ему еще сына или дочь, если будет на то воля Всевышнего.