взгляд сверху на полголовы

мне его слова звучат тревожным набатом полголовы вместо крови и мозга забиты ватой я выхожу из себя чтоб потом не вернуться обратно из меня хотят вырвать любимое невозвратное эти таблетки срывают с раненого тела кожу в мою пасть их пихают в пятьдесят три руки заливают водой из стакана в три ровные грани и говорят что мне это точно поможет но мне его слова звучат тревожным набатом просит не прогонять его хочет вернуться обратно почему же тогда я должен ему препятствовать никто не объясняет мне это мне тянут таблетки а таблетки забивают мне голову ватой

15.12.ххх7

— Я не буду это пить. Когти скользят по поверхности стола, со скрежетом противным, будто по стеклу гвоздём, и Соник поджимает к голове уши. Несмотря на его привычку — и умение — подбадривать кого угодно в какой угодно ситуации, сейчас в его глазах тускло поблёскивает что-то вроде потерянности. Конечно, Шэдоу никогда не считал его другом; Шэдоу не считал его и врагом, для Шэдоу он был, в лучшем случае, пустым местом — и, несмотря на всё это, Соник хотел бы ему помочь. — Почему? Потому что с Шэдоу всё плохо. — Потому что он уйдёт, — раздражение Шэда, написанное острыми когтями по поверхности стола, перетекает в меланхоличное постукивание по тёмному дереву. — Он никогда не объясняет, почему уходит. Перед Шэдоу лежат таблетки в затасканной, много раз открываемой и закрываемой упаковке, вытащенная из этой упаковки инструкция длиной с классический роман и стоит полный стакан воды. Повезло с тем, что Шэдоу не сильно буянит, но… это, возможно, только начало. Он ведь уже разозлился, стоило Сонику сказать ему, что никакого Сильвера не существует… впрочем, он и саму идею отволочь его к психиатру или хотя бы психотерапевту злится безумно: я, по-вашему, что — сумасшедший? И не убедишь ведь. И за шкирку не оттащишь, и не уговоришь; неужели и правда придётся с ним обращаться, как с настоящим буйным дурачком, или пускать всё на самотёк? Соник вздыхает и выдавливает из себя мягкую — как и всё, подбадривающую — улыбку: — Разве тебе не становится лучше, когда он уходит? Когда он уходит, мы с ребятами наконец начинаем тебя узнавать, и… мы очень дорожим тобой, когда ты прежний. — Разве я говорил, что мне лучше, когда он уходит? — Шэдоу косится куда-то в сторону, будто там, по правое его плечо, кто-то или что-то есть. Прижимает к голове ухо, резко и только одно. — А ты спрашивал, почему уходит?.. — Соник пытается хотя бы прикинуть, в каком месте комнаты, по мнению Шэдоу, может находиться Сильвер сейчас. Наверное, рядом. Наверное, совсем под боком, гладит его по голове. — Он не хочет разговаривать с тобой. Или, когда ты тут, даже со мной не хочет, — Шэд смотрит уверенно-снисходительно. — Он часто уходит просто так и говорит, что не помнит, почему это сделал… я не могу винить его, ты же понимаешь. Сложно думать, когда у тебя нет половины головы, да, солнышко? Соник бы со стула упал, если бы Шэд солнышком назвал его — но Шэд отчетливо поворачивается набок и смотрит немного вверх. Думает, что этот выдуманный Сильвер стоит сейчас напротив него, даже пытается взять его за руку и улыбается так, как не улыбается никому живому и существующему. А «половина головы» ни Соника, ни остальных уже давно не удивляет. И, если честно, никто даже не пытается задать ему вопрос из разряда: «Как он вообще может жить без половины головы?», потому что всем это кажется каким-то неправильным. На грани правильности и необходимости, точно на кончике ножа, начинаются и кончаются способы заставить Шэдоу быть прежним. — Шэд, — Соник редко называет его по имени, и уж тем более — редко сокращает. — Ты ведь и не говорил, что тебе плохо, когда он уходит, верно? Соник потирает в пальцах чайную ложку, взятую неизвестно для чего, неизвестно зачем — ему даже чай не предлагали — со стола, смотрит по-прежнему тускло, уже без надежды, что хоть что-то сработает. А потом ничего не срабатывает. И Шэдоу, косящийся на него практически с отвращением, без слов указывает: и не буду говорить, что мне будет куда лучше, если ты уйдёшь, — потому что Соник знает это и сам. Ничего не срабатывает, поэтому Соник уходит, оставляя не-друга и не-врага наедине с расколотым надвое солнцем.

15.06.xxx7

Солнце было жаркое-жаркое, плавящее кожу под шерстью — летом дни становились настолько длинными, что бледное светило выжимало из сухой земли последний пар; пыль клубилась под ногами, если нужно было дойти до колодца — и никакого иного пути, кроме солнцепёка, не имелось. Полдень здесь длился долго, слизывал с вещей очертания, лишал их теней; чем тени короче — тем гаже шумит ветер в ушах. — Мне здесь не нравится. Шэдоу не привык говорить напрямую, если его что-то не устраивает — так или иначе, Шэда и не должно было что-то устраивать. По жизни, в принципе: Шэдоу не ноет, точка. И сам факт того, что ему что-то не нравится, он сам для себя трактует как поднявшуюся в жару нытливость и становится первым же, кто бьёт себя по щеке. — А, хуй с ним. Сильвер улыбается ему, снимает с головы, увенчанной встрёпанными белоснежными иглами, соломенную шляпку — нахлобучивает прямо на голову: — Мы тут ненадолго, — говорит, — и во-о-от, к тёмному жара прилипает. А белый отражает лучи. Умный ты какой, — улыбается Шэдоу едва-едва заметно. Говорит — мысленно, потому что соображения в такой духоте ему на то только и хватает, чтобы хлопать глазами. Улыбку срезают острые камни, изжелта-серые, не бросающие на растрескавшуюся пыльную землю ни миллиметра тени. Кристаллы. — Говорят, они когда-то зелёными были, — Сильвер берёт его за руку, ведёт за собой так, будто боится, что тот потеряется в зное. Ветер шумно поднимает ввысь ворох пыли, а мордочка ёжика находится так близко, что Шэд может видеть, как песчинки застревают в его ресницах. — Раньше тут был вулкан… эти земли горели. Сильвер рассказывает ему про место, ставшее пустыней. То, верно, лишь для того, чтобы отвлечь его от непереносимого — жажда впивается в горло болезненно. Перед глазами немного плывёт. В бывшую Долину Вулкана они пришли действительно ненадолго, а о том, что это место так по-настоящему называется, Шэдоу и вовсе узнал от беленького мальчишки, которого — по личному шэдиному опыту — не берут ни жара, ни водка, ни мороз в минус сорок. Дело здесь у них было действительно небольшое, но его нужно было перехватить на закате: согласно плану Тейлза, одна из самых мощных армейских частей Доктора Эггмана будет проходить здесь вечером, и силы будут и наземными, и воздушными. Никакой лучшей команды для уничтожения этой части не нашли, кроме как летучего, мать его, психокинетика и дерущегося едва ли не голыми руками СФЖ-и-просто-сильного-парня-в-отличных-трусах. Сбить авиацию — на Сильвере. Наземных — на Шэдоу. Раньше нельзя было, потому что «раньше» было слишком близко к городу, который отбивают несколько остальных: стольких ударов слишком близко к жилой черте гражданским лучше не видеть и дрожи земли не чувствовать. Давно сдохшее место — отличное место. И, кстати, может ещё подмога сюда подойти. А пока что им остаётся только проклинать то, что он припёрлись «на всякий случай» прямо в полдень. Прутся до колодца медленно, как улитки или черепахи, потому что психокинез Сильвер тратить не будет, а Шэд, конечно, куда-нибудь врежется на большой скорости — потому что без тени нет и очертаний мира. Впереди одиноко стоит колодец, накрытый досками. Шэдоу быстро моргает, чтобы не так сохли глаза. Закаменевшие кристаллы совсем не сверкают, как должны бы, и это к лучшему. — Допустим, там нет воды, — зачем-то выдаёт Шэд, совсем, кстати, к тревоге не склонный. — Есть, — успокаивает Сильвер, поглаживая холодными — даже сейчас — белыми пальцами его ладонь, голую, без перчатки. — Просто доставать придётся из глубины… и она будет очень холодной, вот. — Холодной это хорошо, — и снова улыбается, искренне радуясь грядущей прохладе — пока снова не видит эти пугающе острые камни; они идут быстрым шагом, и раскалённый солнцем каменный шип пролетает в паре сантиметров от его глаза. — Осторожней. Голос Сильвера звучит заботливо, немного устало. Кто бы вообще мог подумать, что в некоторых ситуациях этот рахитозный парнишка окажется куда более спокойным и выносливым, чем Совершенная Форма Жизни? Последним пора бы уже переставать кичиться… почему-то колодец не приближается. Сущности, Шэдоу будет уже практически истеричкой, если спросит, как долго им ещё осталось идти. Так что не спрашивает. Острые кристаллы тем сильней его отвращают, чем больше он их видит. Шэд прячет глаза под соломенными полями шляпы, под полуприкрытыми веками — всё вокруг смазывается в серо-жёлтую кашу, и почему-то так, на чистых интуиции и доверии Сильверу, идти по дрожащему зною становится легче. Главное, руку не отпускать. Не считать секунды. И шаги не считать тоже. — Вообще, последнее большое извержение было здесь, наверное, столетия назад… тогда-то всё и погибло, что даже сейчас мало что живёт, — Сильвер, продолжая отвлекать его, говорит о Долине дальше. — А про колодец я тоже заранее узнал, он тут для туристов стоял, когда те ещё сюда ходили… потом кристаллы начали терять цвет, блестеть перестали… ну и всем всё равно стало. Мерзейшие кристаллы. Кто вообще ради них бы сюда поехал?.. — Хотя если бы кто-нибудь захотел на этом заработать, начали бы страшные истории про камешки рассказывать. Это как камни в Долине Смерти, только ещё бы чего придумали. Но на самом деле тут ничего такого, они просто сами по себе такими свойствами обладают… — Ты и про это читал? — (Шэдоу отвечает просто чтобы ответить хоть что-нибудь. Голос хрипит сильнее обычного.) — Угу. Мне, честно сказать, страшновато было сюда идти сначала, даже с тобой… — честно признаётся. Шумно зарывается пальцами свободной руки в иглы, растрёпывает их пуще прежнего, будто вытряхивая из них жар. Хочется вернуть ему шляпку. — Почему? И правда, почему. — Так тут же всё мертво. Разве ты не испытываешь отвращения к мёртвому? Сильвер говорит с уверенностью потому, что видел мёртвое раньше сам — и знает, сколько трупов перенаблюдал его… партнер, так сказать. Голова не варит не то что на самоидентификацию, а даже на то, чтобы подумать о водичке в момент, когда ведро на длинной тяжелой цепи слетает вниз, шумно-шумно падает в воду… уши под шляпой дёргаются, заслышав плеск. Рефлексы работают. Сознание же кажется заторможенным — он успевает забывать мысли, на которых, казалось бы, был сконцентрирован всего несколько секунд назад. — Помоги поднять, — улыбается в белые клыки. Выглядит устало-устало, особенно сквозь эту гадкую желтушную пелену, пожирающую тени. Тени пока не возвращаются. — Да, конечно. Ему, несмотря ни на что, не так уж и сложно поднять пять литров воды, даже если к этим пяти литрам прилагается тяжелая цепь. Ручка для поднятия ведра сломана даже на вид, и тут не стоит и пытаться. — Я и психокинезом мог бы, — замечает Сильв. И тут же добавляет, почесываясь снова: — Но мне правда страшновато от мысли, что в момент, когда будет надо, мне не хватит совсем чу… — Я понимаю, солнц. Шэдоу редко называл его ласковыми словами — если в нынешней обстановке «солнце» хоть как-то соотносится с ласковостью. Соотносится, наверное, раз светлые щёчки ёжика заливаются лёгким румянцем совершенно непривычного цвета; мутный циан — и на нём рыжие, почти сияющие веснушки. Отвлекаться на странновато-приятную, удивительно привычную внешность напарника сейчас куда удобнее, чем думать о солнце и пыли, забивающейся в ботинки. — … попей первым, хорошо? Шэдоу не находит жеста лучше, чем нахлобучить на белую головушку ту-самую соломенную шляпку. Прямые лучи бьют по макушке, поросшей тёмными иглами, практически болезненно, и он физически не может удержаться от того, чтобы не хлебнуть ледяную воду первым. Набирает в рот так, чтоб свело клыки со скулами и заныло в висках. Проглатывает и чувствует, как колючий, а оттого кажущийся ещё более целебным холод скользит вниз по телу. Сильвер хихикает. Лапы не тянет первым, но поднимает их робко, даже растерянно, когда ведёрко ему протягивают: Шэду ничего не стоит держать пять литров с цепью, а вот он… ну, может с рук попить. Ничего страшного. Чего ему стесняться, если они уже… нет-нет, не то, чтобы там что-то уже успело случиться, но к этому потихоньку шло. Он, не умеющий строить нормальные отношения, просто не понимал, что именно от него требуется, а Сильвер был достаточно терпеливым и прохладным, чтобы к абсолютно любым проявлениям относиться с завидными принятием и спокойствием. — Так попьешь? — и наклоняет ведро. А он, кивая, робко прихватывает ладонями. Шэдоу на миг ловит взгляд золотистых, как свежая смола, глаз, и чувствует в их взгляде привычную пристальную безмятежность. Только в подёргивающемся носу и странно поджатым плечам он догадывается, что парнишка сейчас выдаст что-то странноватое, и… — На самом деле, я и сам мёртвого боюсь, — немного хрипло выдыхает Сильвер и почему-то не торопится пить воду. — Но-о-о… именно поэтому я узнал об этом месте побольше, прежде чем сюда отправиться. Это как лес. Тебе страшно, когда ты заблудился в нём, но ты знаешь дорогу и идёшь только с ружьем, когда ты лесничий и сто лет тут живёшь. И правда — не просто так же он, ведя его к колодце по солнцепёку, рассказывал ему об этом месте, хотя они собирались задержаться в нём совсем ненадолго? — Всё вокруг немного лес. Не забыться главное, — и отхлёбывает всё-таки, смочив ненароком белую шёрстку и сизую рубашку, прикрывающую болезно-тощие плечи. — Но, в общем, — рукой утирает пасть, — не переживай. Такие места нагнетают, кажется, что всё плохо будет. Шэдоу опускает ведро на край колодца. Выливать не торопится — он точно попьёт ещё. Как следует напьется. А ещё — у Сильва наверняка в кармане пару фляг есть?.. Он же читал, готовился… — Не надо сейчас верить своим чувствам, во-о-от, — подытоживает ёжик. Снимает шляпу, чтобы снова вернуть на перегревающуюся за минуты голову Шэдоу. С кристалла падает осколок затвердевшей породы, обнажая маленький блестящий просвет, изумрудно-зелёный; Шэдоу чувствует тот необъяснимый хтонический ужас, что рвётся скользкими острыми лапками от позвоночника к желудку, давит практически до тошноты; тот ужас, в котором кажется — руки и ноги рассыплются пылью и растворятся в этом отвратительном свете и появляются первые миллиметры теней а Сильвер тянется за первым поцелуем, спонтанным, глупым. Шэдоу чувствует, что это будет нежно.

15.12.ххх7

— Может, всё и в порядке будет?.. Эми — очень сострадательная девушка. На самом деле, в своём сострадании она стала первой, кто заговорил о том, что этому отвратительно злобному чёрному ежу нужно пить таблетки, и, более того, она вызвалась добыть рецепт на них. О том, каким образом она собралась его законно добывать, мало кто хотел бы спросить и еще меньше осмеливались — так что все просто сжевали факт: Эми может брать рецепт на жёсткие нейролептики якобы из воздуха. Главное, чтобы они достались нуждающемуся. — Если ему так плохо их пить, зачем мы его заставляем? — в её голосе больше отчаяния, чем искреннего недоумения. Это риторическое. На грани «Может, нам дождаться, когда он просто умрёт?» — словно нет другого выхода. А его, наверное, и нет. Идею с исправительным учреждением отмели практически сразу, сославшись на то, что про этичность там забыли уже давно; что касается мобианских учреждений — да, правы. Выбор между смертью помучительней и смертью мучительной чуть менее… конечно, неправильно выбирать за кого-то, а тут на блюдечке неправильности лежит очевидный выбор. И что вот делать? Сонику это разбивало бы сердце, если бы он не видел подобной боли — и подобной гибели — до этого ранее. Да, можно в дурку уложить. Можно связать ещё и пичкать этими таблетками, и уговаривать, уговаривать, уговаривать — та же самая дурка, только от тех, кому он когда-то хоть сколько-нибудь доверял. И это странное, поразительно гуманное: «А зачем?», — потому что на этот вопрос никакого внятного ответа нет, помимо соплей о ценности любой, даже полной страданий, жизни. — Может, я плохо звучу, — вздыхает Эми, — но после смерти Марии… — Не выдержал. — Не выдержал, — кивает, складывая аккуратные ладошки в замок. — А на миссиях что делать? Он же в них рвётся. Соник спрашивает сам не знает у кого, потому что ответ у него уже на ладони, прямо перед носом, в неприятно-строгой и противной части сознания, разумной и рациональной, и… — Придётся запихивать, — отвечает он же сам. — Заранее. — Тейлз, сидевший всё это время тихо-тихо, вдруг оживает. — Мы в Сандополисе будем… Вообще, Тейлз дико не любил влазить во все эти эмоциональные тёрки и тем более уж в проблемы с головой Шэдоу, в сбои программы биологической Совершенной Формы Жизни: он предпочитал, чтобы всё это решалось без него. Тейлзу нравились машины, роботы и механизмы. Ему Космо в своё время хватило как таковой, а Шэдоу хватило на тех весёлых историях про «я всех щас прикончу». В глазах Тейлза Шэдоу был нестабильным мудаком, которому слишком повезло с заботливыми и понимающими друзьями. Тейлз не высказывал своё мнение до тех пор, пока не почувствовал первые толики жалости к деревенскому дурачку. — Он терпеть не может солнце и пустыни… и горы, — добавляет лис, с трудом удерживая ровный тон в голосе. Соник замирает, как кристалл в Долине Вулкана. Не отражает света, не излучает ничего, потому что кое-кто… кое-кто-о-о… — Он очень боится, — не то поправляет, не то дополняет ёж. — Он истерит и пугается за Сильвера. В Сандополисе даже зимой жарко, не то что здесь, в заснеженных, согласно временам года, землях. Сандополис — безумно красивое и тёплое место. А за окном мороз и отвращение зимней ночи. Нужно самую малость отвлечься. — Эми, сделаешь чай?

15.12.xxx7

— Мне до сих пор больно. — Но я тебя люблю. Шэдоу сплетает пальцы, когтистые и тёмные, с хрупкими белыми ладонями, немного жёсткими. Целуя его, он чувствует на языке вкус крови и жмурится в боли сочувствия. — Как я могу сделать тебе легче, солнце? Сильвер не отвечает — больно ему думать и существовать. Он всхлипывает, раскрывая в своём страдании маленькую клыкастую пасть, и припадает к Шэдоу тощей грудью; Шэдоу продолжает целовать его, обнимать, жать к себе. У него нежная шёрстка. Его хочется избавить от боли. — Как я могу сделать тебе легче, солнышко?.. Шэдоу боль, жалость и любовь давят на скулы. Он безумно сильно желает быть хоть немного понятым, а нежные руки любимого сжимают шерсть и шкуру почти до царапин. — Я хочу умереть, Шэди. Можно умереть? Но для Шэдоу смерть никогда не была выходом. Шэдоу упрямо думал о том, что хотел бы излечить его и лишить боли, но не убить — и не отпустить навсегда. От него уже уходили навсегда, не возвращались. В отсутствии любимого, укреплённом таблетками, он видел очередное страдание, на которое не готов был себя обречь. Когда речь заходила о желании уйти, раствориться и погибнуть, он поднимал своё любимое и родное на руки и относил его на постель, ложился в клубок с ним, обнимал, зная, что циановая кровь не испортит простыней. Шэдоу совсем не боялся его изувеченного лица. Шэдоу часто расстраивался, что он больше не пьёт свой любимый переслаженный кофе, и больше не было смысла закупаться для него помидорами или манго — всё сгнивало в холодильнике, из которого тот ничего не брал. Шэдоу обещал себе завязать с попытками его накормить, но порой не удерживался. Но он был рад, что мог целовать его. И не был рад, что находил ампулы обезболивающего, тоже купленного для него, разбитыми на полу — Сильвер постоянно их ронял и ни разу не смог использовать по назначению, потому что даже такое простое действие давалось ему слишком сложно. Шэдоу раньше был уверен, жалость — это для глупых и слабых, однако теперь он искренне жалеет любимого, и эта жалость есть для него очередное подтверждение любви. Он хочет лишь любви и касаний холодных рук, которые не вздрагивали бы от боли. Сильвер был настолько лёгким, что совершенно невесомым. Шэдоу прижимался к нему голова к голове, когда доносил до мягкой постели; иногда Шэдоу старался верить, будто его мальчишке станет легче, если того уложить — ведь все, когда болеют, стараются прилечь. Поэтому он всегда укладывал его, и даже на этот раз собирался. Но в этот раз Шэдоу присаживается сначала на край постели и устраивает тощее невесомое тело на коленках у себя, вытирает ладонью с щеки кровь, жмурится так, будто так много — его собственная, будто он ранен. Он сегодня так и не включал света в доме, и темнота, глядящая из-за окна, приближалась к нему с каждым мгновением… ближе, ближе, а Сильвер у него как снег, как холодное белоснежное пламя свечи, как то солнце, что не мерзкое, что оставляет вокруг себя тени — и не убивает, не сжигает шкуру под шерстью… это солнце светит и не греет. Это солнце, потому что луна пятнистая, роботизированная наполовину и оттого не мёртвая, а Сильвер… у них только надколотость почти что общая. Только луну спасли и луну слышали, когда луна кричала. Луну видят все. А расколотое солнце видит только Шэдоу. И любит его. Холодное-холодное, которое можно сжимать пальцами, трогать сквозь рубашку бледно-сизую мягенький, чуть впалый живот; содрогаться от нежности, пока тени в комнате так безопасно стягиваются к нему, так безопасно и больно врезаются под его собственные рёбра когтями. Шэдоу иногда заслуживал боли, которой боялся. Всё, что болело или горчило, всегда оказывалось вдруг для него лекарством. Шэдоу становится хорошо, когда становится больно. Шэдоу не может быть плохо от боли. Сильверу больно ведь, наверное, даже дышать, но он даже пытается!.. Совсем не выходит положить его на постель… не хочется выпускать. Шэдоу хочет спросить в слабой надежде получить ответ: почему ты не используешь обезболивающие? почему не хочешь с рук, совсем как воду? почему-почему? — отражается в голове эхом; мысли шумят, подлетают вихрем под потолок — и растворяются. И ему становится тихо. Сильвер сипло только дышит. Пульсирует трогательное тело, погружённое в мутный, как вода с молоком, и такой же ласково-невесомый мрак. В нём хорошо. Сильвер… — Почему ты не пьёшь обезболивающие? — Шэдоу не жмёт его к себе ещё крепче лишь потому, что слишком острое у него одно рёбрышко. Полголовы тяжело болтаются на перебитой шее. «Не хочу». «Нет». «Не могу». Любое отрицание, лишённое объяснения. Потому что не хочу, потому что нет, потому что не могу. Шэдоу шепчет, ткнувшись в мокрую плоть. Солоно. Пахнет… пахнет. Сильвер хорошо пахнет. Вопрос был риторический, потому что так получилось. Шэдоу снова привставать начинает: солнышко тусклое моё, раненое, пора спать. Вместе. — Солнышко, я… никогда тебя об этом не просил, но… Глаз один-единственный не поблескивает, не светится. Но смотрит. Шэдоу хочет видеть в заплывшем рыбьем взгляде любовь. Словно это (он поднимается, пересиливает тяжесть в мышцах и жмурится на пару мгновений, пока прятаться ещё не от чего) оправдает первое, единственное за всё это время, безумное-чокнутое-отвратительное его желание. — Я ничего не буду делать с тобой. Просто мысли вслух. — Но я так и не увидел тебя без одежды, ни разу… я даже трогать не буду, если хочешь. Один раз, солнышко. Горло сохнет, сжимается от отвращения к себе самому и — вот уже Шэдоу, осёкшись, сглотнув что-то шершавое и гадкое, словно шерстяной ком, выдыхает в порванное длинное ушко: — Не обращай внимания. Прошу, я… В тощем болезном тельце импульс. Инерция. Безнадёжно сжимающиеся тонкие пальцы, когда-то напрашивавшиеся на поцелуй. — … Шэди, ты сболтнул глупость? — спрашивает он тревожным-безразличным голосом. — Шэди… Он так близко, что Шэди различает стук клыков, когда он закрывает рот. Видит выпавшую ресницу. Каждую складку раздробленной плоти на другой стороне — где нет полголовы. — Да, солнышко, сболтнул глупость. Шэдоу улыбается ему нежно, даже если чувствует, как тело его отстраняется «от». Не надо, солнышко, не надо. — Но я хочу раздеться. — … зачем?.. Первая пуговица выскакивает из петлички на вороте. Странная тяжесть, похожая на множество мелких иголочек, проходится вниз по шкуре: онемение скользит под тёмной шерстью, врезаясь в щиколотки. Если бы Шэдоу был кристаллом, Шэдоу покрывался бы сейчас серой породой, чтоб не блестеть наимерзейшим мутно-зелёным. Если бы кристаллом был Сильвер, серая оболочка слетала бы с него сейчас, приземляясь наземь и поднимая в воздух пыль; воздух с пылью — густая медленная взвесь перед глазами. Сильвер не сияет. (Разве ты не испытываешь отвращения к мёртвому?) … нет?.. Шэдоу впервые видит эту торчащую кость. И живот мягкий, потому в том всё было б как мешок с костями дроблёными и кровавой массой, если б вовремя всё не выпало и не вытекло… так что животик впалый, мягенький. Рёбра не все. Сипит, когда дышит, потому что одно поперёк лёгких встало, наверное. И-и-и — Сильв, солнышко, ты…

17.12.xxx7

Наверное, Шэдоу не нравится, когда он почти ничего не чувствует. Об этом сострадательные не думают — сострадательные сквозь когтистые узловатые пальцы, словно чудища, глядят на крепко сжатые в пасти клыки и на впитанную самой кровью его ненависть к каждому миллиграмму лекарства. Шэдоу давился горечью, потому что не хотел мирно проглотить и запить. У Шэдоу ненависть далёкая и холодная, точно отражение в глубине окутанного ночной тьмой зеркала — точно в конце бесконечного коридора, сотканного из серебра и стёкол. Шэдоу знает свою ненависть, но не чувствует его. Перехват в Сандополисе. Песок, похожий на пыль, забивается в реактивные ботинки, но те не барахлят, не перестают работать, не дают непроизвольно вмазаться в обитую каменными шипами, покрытую изувеченными фресками стену. Здесь иногда темновато. Иногда сияет, пробиваясь сквозь древние руины, омерзительно жёлтое, гнойное солнце — а Шэдоу сострадательные друзья направили в катакомбы. Подальше от греха, подальше от себя самого. Шэдоу, ничего не чувствуя, прорывается сквозь песчаные водопады, скользит по зыбучим морям и интуитивно ищет кристаллы. Интуитивно ищет его. Интуитивно ждёт, что он где-то прячется, что он вот-вот вернётся — и всё, наконец-то, будет хорошо. Если в боли есть что-то хорошее. Эггман, скорее всего, в катакомбах, — говорили ему. И добавляли: — Ты подай знак, если найдёшь. Бадников мы хоть сотню, хоть тысячу — а нужен Доктор. А нужен Доктор — кому-то Роботник, а кому-то, по мнению синешёрстого придурка, из психдиспансера. Чтоб наверняка. Чтобы не его самого кусали за пальцы, чтоб не от него отбивались и чтоб не на него смотрели с остервенением, хрустя таблетками. От таблеток из тела выходит целебный дёготь. Мнимое облегчение срывает жгущий тёмную голову зной. Зной дрожит перед глазами. Если здесь зной, если здесь трещины в камнях и если здесь так давно нет никого, то где же прячется Сильвер?.. Шэдоу ищет его. Шэдоу хочет его звать, как детёныш зовёт раненую маму, не понимая, что может обнять её в последний раз — и погибнуть от голода. Он умирает от голода. Горло знакомо-высохшее. Чувства постепенно возвращаются, режут холодным песком по глазам прежде, чем по ним резанёт жёлтым солнечным светом. Только это не то солнце. Только не на каждую лампочку летит хрупкий белоснежный мотылёк. Шэдоу хочет зарыться пальцами в окровавленный запёкшимся цианом пушок, прощупать мягкий, изнутри перемолотый живот. Он последний раз хотел чего-то два дня назад, дома, во мраке. Хотел и увидел. (Не) хотел и услышал: а теперь ты убьёшь меня? а теперь, Шэди, ты убьёшь меня? — О-о-охо-хо-о, кто это у нас тут?! — кричит усатый толстый дяденька из самого неожиданного угла. А он не боится. А он не удивился. А ему — совсем не неожиданно. А ему хочется, чтобы его наконец стошнило. Таблетками. Горечью. Болью. Омерзением. Навязанным безразличием. Шэдоу замирает, поэтому ноги быстро утопают в песке. Он хочет, чтобы боролись за него, потому что из-за дальней колонны, из темноты, из зеленоватого древнего мрака, глядит янтарный огонёк. Шэдоу смотрит в ответ коротко: я тебя не выдам. — Шэдоу? Что-о-о-то я тебя не узнаю! — (озадаченно чешет лысину.) — Что, даже не скажешь, что всё конечно?.. Спасибо, что вернулся, Сильвер, и — можно отдать сигнал. По лицу больно режет неосознанной, инертной, неправильной-конечно-ни-разу улыбкой.

15.06.xxx7

— … какой ты у меня всё-таки красавчик, — Шэдоу втягивает в лёгкие воздух, чтобы усмехнуться в наступающий поцелуй, жмурится, зная, что это будет нежно. и-и-и открывает глаза, чтобы бросить взгляд сверху на хрустящее внизу. Зной звенит в голове чистейшим стеклом. Кристаллы зелёные. Блестят. — … Ш-шэд… Шэди… Разум не соглашается с тем, что его голос звучит сейчас так высоко и нежно. Он с самого начала понимал, что это будет нежно. Пальцы не успевают вздрогнуть вовремя. — Ш… Шэди… Так детёныши плачут, когда в маму выстрелил охотник. Так детёныши зверей, не умеющих говорить ни единого слова, плачут. Так дрожит лапка у жука, что через долю секунды будет раздавлен подошвой сапога. Так… Пальцы вздрагивают. В голову бьёт пустота, за пустотой — инстинкт спасения; Шэдоу не знает, как спасать тех, кто не кричит. Шэдоу прорывается сквозь знойную пелену, сглатывает быстро-быстро, помногу раз, тот хтонический ужас, что подобен рассыпающимся в песок конечностям; первые миллиметры теней легли на белый пушок, разрослись в сантиметры, в квадратные метры — и растеклись кровью. Пальцы вздрагивают. Расплющивается в кашу, ударяясь о грудную клетку, сердце — когда он хватает Сильвера за руку, Сильвер ещё жив. Сильвер смотрит на него. Несколько переломов, точно несколько переломов; инстинкт спасателя! Инстинкт спасателя: у него есть секунды три, чтобы не успеть спасти. Писк — словно мышь задушило мышеловкой. Ветер колышет белую шёрстку. Дрожит костлявая ладонь в тёмной когтистой лапе. Смотрит, широко раскрытый, янтарный-янтарный, с черным зрачком, как осиное брюхо, глаз. Слова замирают в лёгких — где-то на уровне предзвука. Забивают лёгкие. Душат. Рассыпаются в пыль, в пепел. Сжимаются в стекловату. Бесшумно колышется шёрстка. Бесшумно разваливается упавший кристалл. Бесшумно шевелится, открываясь, изувеченный рот. Бесшумно поднимается в воздух пыль. Бесшумно сияет уродливое солнце, прилипшее, как гнойная язва, к тусклому небу. Шэдоу становится слишком тихо. Трясётся, крупно вздрагивая, рука. Удачно попадает на пульс. Крик, обжигая, резонирует в опалённых лёгких. Беспомощно не-звучит, чтоб не рушить безмолвия, и-и-и К сожалению, Сильвер ещё жив.

15.06.xxx7

Подмога пришла. Хуй там — что невовремя. К самому вечеру солнце само начало дарить миру тени и очертания. Небо желтело-алело, ярко, точно сердце вулкана. Очертания мёртвого тела, укрытого кристальными осколками, словно одеялом, в одно время становились отчётливей и смазанней. Ладонью Шэдоу чувствовал, как ветер колышет окроплённый запёкшейся кровью белый пушок, глазами не видел — взгляд его был сверху на полголовы; полголовы и полтела целые были, наверное, отчасти… взгляд смазывал пушок в гладкий, отвратительно гладкий, как поверхность кристалла, гипсовый слепок. Шэдоу так и не закрыл его глаз. Сильвер смотрел на Шэдоу весь остаток дня. Шэдоу почти умирал от сухости в горле и это было ничуть не важно. Рука не разжималась. После того, как от кристалла откололся первый кусочек, Сильвер прожил около двух минут. Ещё минут через десять Шэдоу практически стошнило — а потом тошнота ушла в озноб. В пустоту. В залитое солнцем дрожащее ничего. Подмога пришла, когда земля уже дрожала и когда он думал, что быть перемолотым заживо ордой бадников, несущихся по пустыне и сметающих всё на своём пути, совсем не страшно. И думал, совсем не страшно было бы, окажись рядом с сильвиным кристаллом ещё один. Когда выдавленные из тела органы и раздавленные полчерепа начали казаться Шэдоу смесью циановой краски и гипса, когда тело стало для него перфомансом и данностью, голову заняли совершенно иные мысли; совершенно иные мысли были не о том, что Сильвер умер, а о том, что Шэдоу хотел бы тоже. А потом — они. Соник. Тейлз. Эми. Кто-то ещё, наверное, кого взгляд не различил на панораме, стоящей за перфомансом потери и гибели. Битва шла где-то рядом и вдалеке одновременно. Осознание не приходило. Подмога зато пришла. Подмога… подмога, — думает Шэдоу, повторяет-повторяет-повторяет, как попугай, мысль, лишь бы забить голову. Нежно трёт в пальцах окоченевшую милую ладошку. У Сильвера милые длинные пальцы. Его руки всегда холодные. Подмога пришла. Подмога. Подмога. «Сущности, Сильвер!» «Сущности…» «Нам очень жаль». «Извини, мы… мы похороним… я-а-а-… никто не ожидал, п-прости, Шэд…» «К-кремация, значит? Он хотел успеть в море, значит… кремацию же он сам хотел? Точно? Прости, прости, пожалуйста. Мы уберем кристаллы, может…» «Может, оживить можно ещё?» Оживить. Оживить. Оживить. «Прости, пожалуйста, глупость сболтнул…» Бедному мальчику не стоило умирать. «Шэд, пожалуйста, прости». Сильвер слишком жалобно пискнул, прежде чем мир стал безмолвным и беззвучным. Шэдоу наконец слышит этот коротенький безнадёжный писк, как мышка — и так… так… шерсть приподнимают мурашки. Уши беспомощно жмутся к голове. Шэдоу из тех, кто способен плакать, не издавая ни единого звука. «Я… мы только так можем тебя поддержать». Все обнимают его и — он ничего не чувствует. И не видит ничего, кроме затянутого слёзной плёнкой вида сверху на полголовы. Не-а. Сильвер не умер. Ложь.

17.12.xxx7

— Почему ты пришел, солнышко? Здесь… опасно. Шэдоу говорит. Голос, путаясь в раздробленном редкими лучами света воздухе, отражается эхом от стен. С разбитого в одном-единственном месте потолка осыпается песок, и дышать становится немного тяжелее обычного, но это не имеет никакого значения, потому из тёмного угла показывается Сильвер. Нестынущая кровь, не способная ничего в самом деле запачкать, чуть поблескивает. Хриплый голос, приближаясь с каждой секундой — слышатся шаги, медленные, заплетающиеся, — отвечает ему: — Потому что ты искал меня. Но ведь… Шэдоу дёргается. Моргает, жмурится, чувствует мгновение желтоватой темноты. Пальцы собираются в кулак. — Я же пил таблетки, — говорит. А потом улыбается. Он понимает вдруг то, о чем до этого мог лишь мечтать. — Это же просто отлично, — добавляет он. — Ты больше не уходишь, когда я их пью. Я всегда смогу, — и открывает, наконец, глаза, — тебя видеть, когда хочу, правда? В ответ на Шэдоу глядит крохотный, как точка, зрачок в янтарной кайме. Сильвер подходит к нему, не торопится говорить, но с каждой секундой оказывается всё ближе: Шэдоу думает лишь о предстоящих объятиях с ним, пока едва ли не на голову сыплется песок. То, что пару мгновений назад было маленькой кучкой, постепенно перерастает в тонкую струйку. А тонкая струйка расширяется. Это совсем не важно. Где-то поодаль проходит битва, где-то над головой, и Шэдоу жмёт к голове уши, лишь бы её не слышать. Он другое слушать хочет. Его. Любимого. Руки к нему тянет, ступает навстречу… — К сожалению… к сожалению, — хрипит Сильвер. Хотя бы не противится объятиям. Чуть сгибается, чтобы точно не всколыхнуть торчащее рёбрышко, ведь это больно. Если Сильвер наконец решился приходить, несмотря на таблетки, то он может вот-вот согласиться пить обезболивающее! И тогда всё будет хорошо. И тогда никто больше не скажет Шэдоу прогонять чудесного ёжика, немного побитого и при этом ещё живого; никто не скажет Шэдоу допрашивать его, будто рефлексируя нечто неправильное: Сильвер есть самое правильное в этом мире. Шелестит песок, вязнут в нём ноги, а Сильвер по-прежнему холодный и пушистенький-пушистенький. Перед глазами вместо жёлтого полумрака стоит он, обнажённый. Шэдоу прижимает его к себе настолько, насколько может это себе позволить. Утыкается носом в плечо, гладит спрятанную под старой рубашкой спину, пересчитывая подушечками пальцев позвонки. И Сильвер вдруг говорит: — Я понял, как избавить меня от боли. Его спина вибрирует во время разговора. Словно дышит. Значит точно-точно живой и — конечно, Шэд сделает всё, чтобы мальчику больше не было больно! Песок с поверхности немного горячий. — Как, солнышко? — Оставь меня здесь… и, — скалится, улыбается сломанной челюстью. Шэдоу не видит. Чувствует. — Тебе нужны таблетки получше. Подсознание Шэдоу чувствует песок, поднимающийся всё выше и выше по уровню — уже до щиколоток, — сквозь шкуру, в то время как сознание отказывается понимать очевидное. Ха-ха, да, снова, снова Сильвер говорит какую-то ерунду из рязряда «Я хочу умереть»! Ничего особенного, ничего нового, и-и-и… кто в своём уме оставит любимого умирать? Сейчас Шэдоу непременно возьмёт его на руки и скажет, что он глупости говорит, что надо просто использовать обезболивающее; какой у него, по мнению пушистика, должен быть мотив такой — взять и оставить? Шэдоу даже ног из песка не выпутывает, улыбается глупо-глупо: — Ты опять за своё, да, солнышко? — отстраняется, укладывая руки на хрупкие плечи, одну приходится пачкать кровью. — Я всегда буду с тобой. И если ты хочешь остаться тут, я останусь с тобой. Но Сильвер ни за что не пожелает смерти ему. Это отличный повод вместе вернуться домой. Снова спать в тёмной комнате, обниматься… Шэдоу знает, за что нужно держаться, чтобы взять на руки. И знает, как выбраться отсюда, пока не завалило дверной проём, или как добраться наверх, если его завалит. Не станет же это гробом для них двоих? — Ты так и не понял?.. — Сильвер кладет ладошку белую на его запястье. Прикрывает глаз. — Я… Шэд, я больше не хочу. Я ухожу… я совсем ухожу, ты понимаешь?.. Шэдоу смеется, и смех эхом отражается от стен. Внутри у Шэдоу так же пусто, как в этих развалинах — и внутри него тоже есть эхо. Ни разум, ни сердце не хотят касаться понимания. Он не чувствует ни горечи, ни глубокого, липкого страха, только короткий холодный испуг. Это временно. Это всего лишь на секунду, Сильвер не пошутил, но это только на секунду. — Что на тебя нашло? — спрашивает он, спуская руки с плеч Сильвера ниже. — Ладно, дома обсудим. И уже хочет подхватить, прижать к себе и добавить: пошли. Только вот Сильвер следовать за ним не хочет. И вместо хрустально-хрупкого, болезненного принятия Шэдоу встречает холодный пристальный взгляд. А затем несколько шагов назад: плещется под ними песок аритмично, и белоснежная фигура движется так, как движется резко подстреленный — и не на смерть — зверь. Взгляд сверкает жёлтым, а Шэдоу даже не успевает ничего сделать. — Уходи, пока я не забрал тебя с собой. И понять не успевает. И не может, и не хочет. Делает шаг и чувствует, что не смог бы, постой он на месте ещё секунду. Горло сохнет и становится нервной улыбка, дрожит голос: — Сильвер?.. С… Сильвер, ты чего? — Уходи. Это слёзы? Они такие горячие, жгут кожу солью. — Ты что? — Уйди, если любишь меня, — едва ли не шипит, пушится. Как же ему больно от таких резких движений, кои выдают его руки! — Шэди, я тебя прошу, мёртвые забирают с собой всех, кто их не пускает!.. Сильвер никогда не кричал на него… почему внутри всё слово в кашу измолото? Откуда эта болезненная тошнота, что хочется выдрать из себя внутренности, лишь бы не чувствовать?.. — Шэдоу, т… ты… мне пора, Шэдоу, — выдыхает он, сипит. Не плачет, бездушная зараза — любимая! А Шэд ему готов эту выходку простить мгновенно, лишь бы не бросил. — Ты должен отпустить меня. Я умер полгода назад и всё это время… Шэдоу видит, как тот хватает себя за ребро, и нет, нет, он не сделает ничего!.. Н… нет?.. «Нет» было бы, не вырви он из себя ребро, не вонзи он себе его в живот… — Что ты делаешь?! Поднимается песок. Струя его всё больше. Шэдоу сейчас его треснет за то, что он убивает себя у любимого на глазах! — И даже это, Шэди, меня не убивает! Где он? — Потому что я умру и перестану страдать, когда ты пустишь меня. Он за спиной. У него холодные и мокрые, липкие от циановой крови руки. Сильвер… сука, Сильвер, что ты творишь?! — Отдай! — выкрикивает Шэдоу, когда понимает — его пистолет сорвали с пояса. — Ты… С-сильвер… — Если бы я мог просто взять и уйти — я бы это сделал, Шэди. Отдай! Руки наливаются холодом от беспомощности. — Так я буду страдать, пока ты (Почему он целится в себя?) — Пока ты не скажешь себе, что Сильви в прошлом, а от больной головы нужно пить нейролептики! (Сильвер немного интересовался медициной.) Сильвер пускает себе в лоб пулю. Кровь течет. Но он даже не шатается, будто отдачи даже нет. Просто размозженный череп, кровь из носа, налившийся ею глаз. Хрип. Сильвер падает на колени, роняет пистолет. Корчится от боли, собирая в раны песок — Шэд готов поклясться, что вымоет его и будет любить даже такого, даже уродливого и глупого!.. — Ш… Шэди… Это тот же нежный голос. И та же дрожь в пальцах. Песок. — … Эми дорогого стоят лекарства… найди врача. Зубы сжимаются до скрипа, до боли. Сучонок глупый! Смерть не выход. — Я не буду забывать тебя. Не будет. Поэтому идёт к нему уверенно, чтобы снова забрать. Идёт и видит перед собой ебучего Соника. Ебучий Соник хватает его. Тащит, оторопевшего, вверх так быстро, что едва ли он что-то успевает сделать. Он и почувствовать не успевает: только слышать. «И не надо. Но пусти меня отдохнуть от боли». А следом идёт грохот. А потом — темнота, потому что Шэдоу очень не хочется думать.

20.12.xxx7

— Ему они помогают? — спрашивает Эми со смесью неловкости и надежды во взгляде. — Ему они больше не нужны, — отвечает ей Соник, и в его голосе слышится что-то, похожее на облегчение. — Он больше его не видит. Впрочем, он и с постели больше не встаёт, не считая походов в туалет. Соник никогда не думал, что будет радоваться даже таким проявлениям жизнедеятельности до стороны Шэдоу. Казалось бы, чему радоваться: не-совсем-друг остаётся без того, что любил всем сердцем, навсегда (не голословно — чёрный ёжик сам в этом сознался)… однако повод есть. Сильвер ушёл. Точнее то, что придумал себе о нём Шэдоу — но знак всё равно неплохой. Оправится, придёт в себя, станет прежним, таким, чтобы его хотя бы узнавать снова начали… это не сразу, но этому быть. — Он пока в депрессии лежит. Не может смириться… — … если честно, я сама тяжело с его смертью мирилась. Очень хороший ведь был. Эми озвучивает что-то, что озвучивать вслух совершенно не принято: тот факт, что Сильвер хоть когда-то существовал и однажды погиб — и если бы не состояние Шэдоу, они могли бы предположить, что был убит, но это не тот случай. Соника на мгновения посещает неправильная по сути своей мысль: «Может, оно и лучше было бы, убей он Сильвера своими руками?». Хотя он ведёт себя и говорит так, что предположить можно: он сейчас считает, будто если не убил его, то посодействовал. У Шэдоу не было при себе пистолета, который он заблаговременно взял с собой на недавнюю миссию… — А эти имеют побочку, чтоб спать охота после них было? — Которые он не допил?.. — Угу. — Неа. Это дневные таблетки, специально искала для него такие… Соник хочет, чтобы он хоть немного поспал. Сон делает всё в несколько раз проще ведь. Эми уже как-то рассказывала, будто люди и морфы в депрессивных состояниях и фазах могут много спать, чтобы не жить эту удручающую жизнь. А Шэду с его ущербным режимом стоило бы поспать подольше без особых на то причин. — Что ж, надеюсь, с засыпанием он справится сам, — пожимает плечами Соник. — Спасибо, что помогаешь, пойду поговорю. — … о чём? — будто не о чем теперь. И таким голосом: мы же с тобой вместе прошли такой путь с этим чокнутым, и куда ты теперь? Но ответ Соника невозмутим: — Ему нужно к врачу, — улыбается он так же неловко-очаровательно, как и всегда в подобных ситуациях. — Чтобы с ним теперь говорил он. И потом Соник, никак не прокомментировав даже произошедшего, уходит снова проведать не-друга и не-врага. И проверить, уснул ли он наконец или опять лежит и смотрит в потолок, не узнавая ни единой трещинки на последнем. … и если всё пойдёт как надо, Шэдоу снова будут узнавать в команде. Точно-точно. Соник не уверен в этом, но он хочет знать это.

7.06.xxx8

Тёплый ветер поднимает с тротуара пыль. Светло-светло. Душно в городе. Он вышел во двор, чтобы они могли поговорить — сегодня в дом не пускает, там срач. Воздух очень сухой. — Нет-нет, никакого песка! Там только снег и лыжи! — радостно восклицает Эми и думает его дружески коснуться — и с неизменной улыбкой одёргивает руку. Шэдоу в ответ слабо улыбается, практически уходит в ухмылку: вот оно, значит, как… то посреди зимы в жаркое, песчаное, изнурительное лето, то посреди лета в вечную мерзлоту… только теперь ничего там не будет. Только теперь, — думает он и перетирает горечь таблетки меж языком и нёбом, — я ничего не увижу. И это будет правильно. — Ты же поедешь с нами?.. к нам ещё Крим хочет присоединиться, а она тебя явно очень любит. Эми при нём старается не визжать, не пищать и в целом не вести себя преувеличенно-девочково. Рядом с Шэдоу ни о каком кокетстве речи не шло; впрочем, у Эми и речь-то о нём заходила только при виде Соника. С Шэдом она старалась просто подружиться. Она готова зуб дать, если б не таблетки и помощь с поиском психотерапевта, ничего бы у неё в плане дружбы с этим угрюмо-агрессивным парнишкой не вышло. А… ещё она всё же занялась тем, чтобы сделать Сильверу метафорическое захоронение: «чтоб его душа не шаталась по миру и не ходила следом за живыми» — такая глупость, что практически детская, но так сильно помогла Шэду… Теперь Шэдоу, когда желал его вновь «увидеть», возвращался туда, к колодцу в Долине Вулкана… а потом приходил обратно и говорил: нет, не видел, он совсем ушёл. Это было хорошо, а Крим всегда нравился угрюмый дяденька, который всегда защитит. Шэдоу вздыхает, достаёт из кармана телефон. — Ледяной Пик, да? — спрашивает, сверкнув алым в глазах. Эми кивает. Он набирает текст в поисковой строке, а она, даже не глядя ему в экран, мотает головой и перебивает: — Мы уже купили билеты… и на тебя тоже. Ей как будто неловко это говорить — она мнётся, топчется на месте, ожидая, верно, от него худшей реакции. Но Шэдоу только вдавливает вечно заедающую кнопку выключения в ребро телефона и устало, но без недовольства прикрывает глаза. Говорит: — Спасибо. Где собираемся? Что брать? Где-то Сильвер за него счастлив, не так ли?

15.06.xxx8

А вот Шэдоу нравится, когда вокруг только снег и долгие тёмные ночи. Свитеры пригождаются, огромные кружки для горячих какао и кофе, те залежавшиеся упаковочки корицы, функция водонепроницаемости смартфона… сноуборд не его, разве что — хозяйка этой частной гостиницы говорит, что это оставил один завсегдатай, который как раз сегодня заедет на недельку. И который сам по доброте душевной завещал: пусть пользуются, я всё равно скоро куплю новый. Хозяйка — милейшая женщина. Ежиха, тёмно-лиловая с уставшими глазами, совсем уж низкорослая, вечно жмёт к голове уши и кутается в шали. Словно на лбу у неё про одиночество написано: она говорит с теми, кому явно этого не хватает, как и ей. Наверное, именно поэтому она пришла в эту ночь поговорить с Шэдоу близ горящего камина?.. Хотя нет, она точно ждёт жильцов. Но есть в ней что-то мистическое — будто сияние пламени заплетается в тонких пальцах и встрёпанных иглах. Шэдоу рассматривает женщину с непривычным для себя самого интересом — и скорее с волнением и отторжением, чем с удовольствием. — А почему вы не спите? — спрашивает она, кутаясь в сизую шаль толстой вязи. Заглядывает в глаза. Щурится. — В этот день… у вас что-то случилось?.. По сердцу полосует не ножом, но ледышкой. Он просто накрутился. Это пальцем в небо ткнуть — или просто заметить какую-то деталь; или кто-то из этой толпы придурочных решил взять и проболтаться! Шэдоу задерживает дыхание. Отпивает какао — сладкое. — Ох… ну… я вас напугала? — спрашивает хозяйка. — Не переживайте, у меня такой дар бесполезный… у кого-то скорость, у кого невидимость, кто-то летает или говорит с Изумрудами, а я — вижу. Хм?.. Шэдоу мнётся. Это что-то должно объяснять. — Видите? — переспрашивает. — Это как? Хозяйка нащупывает свою кружку на столике близ дивана — аляповатая, с дурацким щенком, нарисованным на ней. Греет ладони. — Не знаю, как объяснить. Я вижу, в этот день у вас… Что-то заставляет его перебить: — У меня умер любимый. В прошлом году. И едва не захлебнуться в собственной необъяснимой разговорчивости, будь она неладна!.. Но что уж теперь… он пил таблетки. И знает, что так лучше. Плакать ему не хочется. — Ох… бедный Сильвер. Нецензурное слово едва в глотке держится. А в мыслях не держится: Бля-я-я. — … настолько видите?.. — Простите, мне не стоило бы говорить, но… — она смотрит на Шэдоу так пристально и ощутимо, что у него не получается отвести взгляд на уровне телодвижения. Зрительный контакт не искрит, а повышает давление. — Давайте я принесу егермейстер и вы постараетесь отвлечься от мыслей о нём?.. В годовщину думать опасно. Шэдоу передёргивает почти что до тошноты. Потому что он понимает, о чем эта видящая говорит, и от этого становится ещё страшнее. Он машинально кивает… Да, ему стоит выпить, всю ночь говорить на отвлеченные темы и проспать весь день. А потом покататься на сноуборде или лыжах. И… — Ежевичка, булочка, ты чего не встречаешь? … познакомиться с новым соседом — удивительно бодрый и бойкий голос звучит снизу, из холла. Ежевичка, хозяюшка, улыбается: — Вот и принесу заодно. Пару минут… он присоединится, чудесный парнишка, — и тут же встаёт, роняя на пол мягкую шаль. Выкрикивает: — Иду-иду!.. Хозяйка шустро шмыгает к лестнице, идёт, спускается быстрыми шагами. Шэдоу делает крупный глоток, и на это раз молоко кислой плёнкой налипает на горло. Внизу, в холле, глухо раздаются голоса. О чём-то говорят. Шэдоу смотрит на пламя в камине и на сизую шаль, упавшую на пол. Чтоб голова была пустой, он принимается делать что-то руками: слушая приближающиеся шаги, он отставляет кружку, поднимает с пола и складывает шаль, чтобы затем положить её на диван. — Итак, это Шэд, он твой сноуборд не сломал! — живо хихикает Ежевичка, и в её руках звенят рюмки. А потом Шэд чуть с этого же дивана не падает — он поднимает взгляд на юношу, дружелюбно тянущего ему руку, и… не «бить», не «убегать» — «замереть». Остолбенеть. Он видит белую шерсть, длинные уши и копну густых игл-волос, собранную в хвост. Силуэт чего-то-что-почти-Сильвер смотрит на него весёлыми голубыми глазами. — Привет, Шэди. … голос другой. Ладонь не белая, а в кофейный градиент. Высокий, крепкий. Взгляд живой. — … привет, — Шэди тянет руку. — Ты… — Венис, — пожимает. Наклоняется, чтобы спросить доверительно: — Всё в порядке?.. Видимо, хозяйка о чём-то его предупредила заранее. А теперь вон гремит стопками и шуршит упаковкой корицы, что-то режет шустро. Зелёная бутыль на столе стоит, отражает жёлтое сияние пламени. Шэду просто много всего кажется. Голову правильно чистить от мыслей. — Да, норм, — отвечает он и снова переключает внимание с уходящих немного не туда мыслей. — Мисс, я могу помо- Венис перебивает: — Да не парься, я разолью, — говорит он по-странному ласково, будто знает Шэда не минуту, а целый год. — И это, — вдруг еще тише становится и щурится. — Не зажимайся, я красавчиков не кусаю. Подождите?.. Возмутительно, бля, — мысленно отвлекается Шэдоу, у которого слишком легко краснеют щёки, — и странно — ужасно! Венис этот со своими глупыми комплиментами в первые секунды и не менее глупой улыбкой!.. Шэд старается чуть надуться, чтоб оставаться живым и прежним. Чтоб не смотреть по углам, чтобы фыркать на несмешной анекдот про апельсины, рассказанный хозяйкой. Чтоб внимание было там, где он подвигается, чтоб вместился новый (и очень неумный!) знакомый, и накрывает заботливо странную хозяйку её забытой ранее шалью. Чтобы взять стопку с пахучим напитком и — Короче, учим пить тебя, как мы, Шэдь! смотреть на дольку коричного апельсина в пальцах, на ласково-усталую хозяюшку и неприлично активного завсегдатая-Вениса. Да куда угодно — только не в тот чёртов угол.