болеть, глотать драже, комментить твой ЖЖ

— Вчера я... собрала его вещи, — в полной тишине говорит женщина. — Собрала, что могла, в несколько коробок — это так странно... целая жизнь помещается в три-четыре коробки... Я не хочу их выкидывать, не смогу, это же... его вещи, понимаете? Но я обещала на выходных отвезти их в церковь. Там... отнеслись с пониманием... обещали найти им новых хозяев... он был бы... рад... Ей сдержанно хлопают, и потом протягивают бумажные платочки, чтобы она промокнула уголки глаз. Игорь тоже складывает ладони вместе, хлоп и еще хлоп, просто чтобы не выделяться. Кажется странным хлопать по такому поводу. Поздравляю, что упаковала все рубашки своего умершего супруга! В каком мире нормально этому радоваться? Игорю не нравится, но другого ему не предложили. Следующей говорит еще одна женщина (тут вообще много женщин, четверо парней против двузначного числа дам, то ли потому что мужчины умирают чаще, то ли потому что женщину проще уговорить обратиться за помощью), а еще через одну — очередь Игоря. Как и всегда, когда до него доходит, он коротко качает головой, и, как и всегда, его не заставляют говорить, только психолог мягко улыбается: «может быть, в следующий раз, да, Игорь?». Может быть. За три месяца желания разговаривать у него не появилось. Хотя его ведь именно за этим сюда и прислали — психотерапевт так и сказала, мол, вам, Игорь, нужно поговорить с людьми, которые вас поймут. Приходите, пожалуйста, на групповые встречи, мне вам больше нечего дать. Наверное, это и правда кому-то нужно, думает порой Игорь, ну, знаете, тем людям, которые сталкиваются со смертью редко и оказываются в шоке. Но ему не нужно ходить в специальное место, чтобы узнать, как люди реагируют на смерть близких. Он мог на это смотреть каждый день на работе — пока у него была работа. В этом ведь дело, да, дядя Федя так и сказал: отпуск без сохранения и на терапию, добровольно, или я отправлю тебя на освидетельствование принудительно, и после этого ты на службу не вернешься, андестенд? Андестенд, куда ж понятнее. Это было даже хорошо. Давало какое-то облегчение. Игорь бы не пошел лечить голову просто так, для себя, но ради службы — это другое, это сразу понятно, можно даже злиться на Федора Ивановича, что заставляет, а так-то он бы никогда. Можно делать вид, что ему не хотелось, тупо, отчаянно, до зубовного скрежета, чтобы стало лучше. Просто лучше, хоть как-то. Если бы можно было отрезать это больное, ноющее от себя, прижечь чем-то или анестезировать — Игорь бы согласился без раздумий. Но до этого мировая наука пока не дошла, а напиваться до такого Игорю не давало воспитание и еще понимание, что если он решится один раз, то потом из бутылки уже не вылезет. Терапия должна помогать. В теории. Игорь сам видел, что иногда люди в группе сменяют друг друга, старые уходят, новые неловко занимают согретые ими пластиковые стулья. Вот эта женщина, с коробкой вещей, она явно через пару недель эмоционально попрощается и пообещает всем писать, после чего не вернется уже, дай боже, никогда. Она тут вроде как на пару месяцев дольше, чем Игорь, он высчитывает в уме — сколько времени понадобилось ей, сколько будет нужно ему, получится ли сдать пятилетку за три года. Доктор, а можно экстерном? Опять скажут: вам нужно об этом поговорить, Игорь, пока вы сами не сделаете шаг, вы не сдвинетесь с места. Мужчина после Игоря, еще одна женщина, потом совсем молодая девчонка, потом еще женщина. Очередь делает неполные полкруга, останавливаясь на третьем из четырех мужчин. Очередной молчун — Игорь не помнит, чтобы слышал его голос хоть раз за три месяца, и вздрагивает одинаково удивленно с психологом, когда он не качает головой, а каркает нервно: — Да, я хотел бы... если можно... — Конечно, Сергей. Мы вас внимательно слушаем, — собравшиеся и правда внимательно, сочувственно кивают. Парень от этого только сильнее горбится на стуле, сплетает подергивающиеся пальцы в замок на коленях. Прокашливается. — Я хотел — простите, я хожу сюда уже полгода, но всё не мог... извините, секунду... я хотел сказать, что... сегодня... сегодня ровно год, как умер Олег. Он после этого замолкает, надолго, полминуты или даже минуту, и Игорь уже ждет, что психолог его поторопит или предложит передать слово, но потом парень встряхивается, кашляет еще раз и бормочет: — Извините... да, год, как он... умер. Я узнал позже, годовщина будет... через две недели... две недели он был мертв, а я об этом не знал. Можно сказать, это были последние счастливые недели в моей жизни... хотя это не так, конечно. Я чувствовал... не знал, но чувствовал, мне было так... я ему говорил, когда он собирался — у меня плохое предчувствие, откажись от контракта, выплати неустойку, плевать, я дам тебе денег... а он сказал, что у меня всегда дурные предчувствия, когда он уезжает... но в тот раз было не так, я уверен... я не мог объяснить, но я знал... — Он служил? — мягко спрашивает одна из женщин (кажется, её зовут Катя, кажется, у неё умерли муж и сын-подросток, разом, в одной автомобильной аварии). Парень рвано кивает. — Да... контрактник, спецназ... он очень... он был одним из лучших. Его специально вызванивали, просили, Олег, пожалуйста, без тебя никак, — в голосе парня звучит слабый намек на гордость. — Я был против, всегда был, еще когда он попал под призыв. Но он не слушал. Мне, говорит, говорил, нужна самореализация. У тебя твои компы, а я... вот... — Вы бы все равно не смогли удержать его дома силой, — говорит еще одна женщина, которую Игорь не помнит по имени (она из новеньких). Парень снова кивает, неловко, как шарнирная кукла, вверх-вниз. — Я понимаю, как это, — говорит та, совсем молодая девушка. Её сестра и лучший друг погибли в горах под лавиной. — По крайней мере, вы точно знаете, что ваш брат умер, занимаясь тем, что было для него важно. — Он... — парень замирает, перестав перебирать пальцами, молчит недолго и после встряхивается, убирая с лица упавшую рыжую челку, поднимая неожиданно ясный, упрямый взгляд глубоких синих глаз, — простите, Олег мне не брат. — О? Я не хотела... — Мы были близки, как братья, но он мне не брат. Он мой... парень. Был. Точнее, можно сказать, он был моим женихом, — рыжий начинает говорить быстрее и четче, словно открыв в себе второе дыхание. — Мы разговаривали о том, чтобы съездить в Европу и пожениться, чисто символически, после того, как он вернется. Это ведь делает его моим женихом? У нас не было колец, но он носил мою цепочку, а у меня есть его часы. Это почти то же самое, если смотреть с точки зрения... с точки зрения значимости, а не социальных условностей... Завод кончается, и парень замирает снова. Неожиданно замолкают и все комментаторы, которые до этого так охотно пытались его поддержать. Игорь быстро стреляет взглядом туда-сюда, разглядывает чужие лица, лишь бы не смотреть на сложившегося почти вдвое, носом к коленям, рыжего парня, и чувствует, как к горлу медленно подступает волна желчи. Ни аплодисментов, ни сочувственных взглядов. Только дискомфорт — как будто никто не рад, что перед ними только что вывернулись наизнанку. Что было бы нормально, мало кто любит слушать про чужие страдания, только вот они тут затем и собрались, и каждого, кто говорил до, облизали со всех сторон и поцеловали в жопу, а тут, значит, резко всем стало нехорошо? Злость захлестывает с головой, мешая вдохнуть, как надетый на голову целлофановый пакет. Вот поэтому он на терапии. Всё мог скрыть — немытые месяцами волосы, раздрай в квартире, потерянные десять кило и лишние две дырки в ремне, но не вспышки ярости, накрывающие во время службы. Или на терапию, или в утиль, Игорь, пока ты не наделал чего-то необдуманного. Так и сказал дядь Федя, только без слов про утиль, но это было понятно и так. Как будто до этого Игорь отличался любовью к обдуманным, взвешенным решениям, право слово. — Хорошо, если никто не хочет ничего... — Я тоже потерял, — перебивает он психолога. Возможно, громче, чем стоило бы, вздрагивают все, особенно сам рыжий, выпавший, кажется, из встречи вообще. — Потерял невесту. Теперь взгляды переключаются на него. Игорь выпрямляется, расправляет плечи, смотрит не на них, а на рыжего, прямо в лицо, в синие глазищи. Правильно, давай так, глаза в глаза, они все равно нас не понимают, ага? — Мы собирались пожениться, — он не запинается, даже удивительно. Речь выходит отстраненная, ровная, как по бумажке читает. — Но не успели даже подать заявление. Понимаешь, столкнулись над такой глупостью: кто будет менять фамилию. Она сказала, что от своей не откажется — она была журналисткой, её фамилия была на слуху, это был практически бренд. А я кто? Кто меня знает? Но я заартачился, мол, это от отца, от деда, у нас род, всё такое. Да мне плевать было на род, просто, знаешь, гордость мужская взыграла. Нет, я без предрассудков, но это же перебор, да? Должны же быть границы? Вот мы и поругались над этим, она и сказала, что за человека, который не готов поступиться своей фамилией, она не пойдет. Нет, мы не расстались, она даже колечко не вернула, но заявление мы и так и не... — он прерывисто выдыхает. — А потом... Она теперь похоронена. Под своей фамилией. А я думаю, какой я был дурак. Фамилию пожалел, ага? И она — она же умерла, думая, что я, ну... ссыкло. Что мне яйца на гордость давят. А я же не... я просто... — Просто нужно было время, — говорит рыжий тихо. Игорь кивает. — Да. — Она ведь не вернула кольцо. Значит, понимала, и хотела ждать. — Да, — Игорь снова кивает, несколько раз. Это то, что он говорит себе каждый день, это то, что ему сказала психотерапевт, сказали дядя Федя и тетя Лена, сказали подруги Юли и многочисленные коллеги, откуда-то знавшие об их отношениях все до самых стыдных подробностей. Вещь настолько очевидная, что даже парень, с которым он говорит первый раз в жизни, может её понять, и всё равно она не укладывается в голове. Я уже никогда не извинюсь, понимаете? Понимают ли? Этот — понимает, наверное... Заканчивают минут через сорок. Расходятся медленно, парами, группками, поддерживая друг друга под руки, обмениваясь платочками и номерами телефонов. Игорю не нужно долго собираться, кепку напялил и пошел, но он зачем-то медлит в углу возле кулера и автоматов с газировкой, выбирает между колой и кофе. Шевеление рядом видит краем глаза и не вздрагивает, когда рыжий неуверенно подает голос. — Просто хотел... сказать спасибо, что... — Да не надо, — Игорь дергает плечом. — Нет. Мне было очень нужно — очень важно — что вы... поддержали. Вы меня... спасли, можно сказать... — Да ну, — Игорь выбирает простую воду, жмет на кнопку и оборачивается, протягивая руку. — Это ты молодец. Выступил прям по-мужски. Рукопожатие выходит крепким и приятным. Рыжий растерянно смотрит на свою руку (на хрупком запястье — слишком массивные черные часы в непромокаемом корпусе), как будто удивлен, что она не прошла сквозь Игоря, как сквозь привидение. Наверное, не часто ему приходится трогать людей, теперь, когда его... жених прибыл домой в цинковом гробу. Игорь сам не помнит, кого по доброй воле трогал с тех пор, как. — Если можно... если вы не против... ваша невеста — как её звали? — спрашивает он, смущенно занавешивая лицо рыжей челкой. — Может быть, я что-то читал... Игорь делает паузу, в три больших глотка опустошая стаканчик. Набирает еще один, чистый, без слов передает рыжему — тот берет машинально, послушно прикладывает к губам. — Пчёлкина. Юля Пчёлкина. Рыжий давится, проливая на себя половину стаканчика — Игорь мысленно матерится, хватает салфетки, чтобы как-то промокнуть пятно, но парень только отмахивается. — Что вы... ерунда... Юля Пчёлкина? Боже, мне так жаль... это была такая трагедия... — Да. Я знаю. — Простите. Не мне вам говорить, — он снова тушуется. — Простите, я следил за её расследованиями, она была... её видео — это что-то... я законсервировал её канал в сети, оставил что-то вроде музея, знаете? Люди должны видеть... Игорь кивает. Рыжий рассеянно роняет смятый стаканчик в мусорку, обнимает себя за плечи, становясь похож на очень унылого воробья. — Я могу его удалить, — говорит он неожиданно, так тихо, что Игорю приходится приблизиться, чтобы расслышать. — Я не знал, что есть кто-то... насколько мне известно, она не поддерживала контактов с родными, и мне никто не писал... — Я не знал, что можно просто так написать создателю Вместе по личному вопросу, — Игорь улыбается краешком рта, когда рыжий встряхивается всем телом и таращит на него большие удивленные глаза, как будто Игорь у него на глазах достал кролика из своей кепки. — Сергей Викторович, у вас слишком приметная внешность. «Даже если не считать все оговорки». Разумовский опускает голову снова, розовеет пятнами на скулах, неожиданно заставляя проступить почти незаметные веснушки сильнее. — Я надеялся на какую-то анонимность... — Не думаю, что кто-то еще понял, — великодушно утешает Игорь. — Мне по долгу службы положено запоминать и сопоставлять. — Вы тоже... — Нет. Майор Игорь Гром, главное управление министерства внутренних дел Петербурга. Или, цитируя Юлю — цепной пёс режима. — Почти Ромео и Джульетта, — слабо улыбается Разумовский. — И конец почти такой же, — он тут же сникает на этих словах, морщится болезненно, и Игорь легонько толкает его плечом, мол, не надо, не загоняйся, мы же не можем вечно танцевать вокруг этой темы, как будто не было никаких смертей, это вроде как нездорово, мне говорили. — Давайте все-таки без самоубийств. — Я постараюсь. — Так мне... удалить? Игорь с удивлением понимает — он серьезно. Одно его слово, и безумный рыжий гений уничтожит все следы пребывания Юли Пчёлкиной если не во всём интернете, то как минимум во Вместе. Мысль кажется соблазнительной примерно на том же уровне, как соблазняло желание разбить всё бьющееся в доме, подраться сразу с тремя в клубе Бустера, расхуярить битой машину очередного зажравшегося олигарха. Бей, круши, ломай. Игорь качает головой. — Нет, она бы этого не хотела. Она этими расследованиями жила. И будет жить. Сергей кивает, кажется, понимающе: у него ведь тоже детище, которое его ещё переживет. — Молодые люди, — Игорь и Разумовский оборачиваются. Они остались одни, не считая психолога, собирающего в папку свои бумажки, и технички, которая смотрит на них сочувственно, но все-таки недовольно. — Закрывается зал, мне тут мыть еще... — Да, конечно. Игорь напяливает кепку. Разумовскому и это не нужно, он так и выходит в одном пиджаке и с непокрытой головой. Они замирают на крыльце возле центра, Игорь рассеянно хлопает себя по карманам, вздыхает — обычно он выходит одним из первых и может стрельнуть сигаретку у кого-то, но... — Вы же это ищете? Вот, — Разумовский поспешно вынимает из кармана зажигалку и, прости, господи, блестящий портсигар. К счастью, сигареты в нем вполне обычные. Игорь кивает, принимая предложенное. Разумовский щелкает зажигалкой, позволяя прикурить из своих рук, но сам не берет, прячет курительные принадлежности обратно по карманам. Дует слабый вечерний ветерок, дым сносит Разумовскому в лицо, Игорь пытается отвернуться, но Разумовский, как нарочно, делает шаг в ту же сторону. Морщит нос, закашливается, но не отходит. — Я вообще не курю, — поясняет Игорь зачем-то. — Только иногда находит, знаешь... — Я тоже. Это так, на всякий... вдруг надо будет одолжить... Психолог проходит мимо, кивнув им обоим. В здании центра гаснут последние окна. Игорь щелчком отправляет окурок в урну. — Проводить до метро? — предлагает, жалостливо посмотрев, как тревожно мнется Разумовский. Тот вскидывает взгляд, моргает, потом смущенно мотает головой. — Нет, я на машине, — ну да, с чего бы человеку уровня Разумовского кататься на общественном транспорте. Игорь мысленно ругает сам себя: вот поэтому он и отстранен, вот поэтому и терапия. Раньше бы так не сглупил. Разумовский, наоборот, вдруг оживляется и смотрит почти умоляюще: — Может, мне вас подвезти? Куда скажете... — Да нет, мне недалеко, — вообще-то далеко, но Игорю не помешает пройтись. — До следующей встречи? — Да, пожалуй... Они пожимают руки друг другу, разворачиваются в разные стороны. Игорь слышит за спиной тихий пик отключившейся сигнализации, но дверца машины всё не хлопает, и что-то заставляет его чуть-чуть замедлить шаг, не припускать во всю скорость, как обычно. — Игорь! — доносится еще через несколько шагов. Он оборачивается — Разумовский смотрит от машины, снова из-под челки, с таким отчаянием, что Игорь невольно делает один шаг навстречу: вдруг нужна будет помощь. — Я подумал, может, до следующей встречи мы можем как-то... может быть, выпить кофе? Не подумайте, я просто... мы могли бы поговорить? Тишина. Игорь легонько пинает камешек, подвернувшийся под нос ботинка. — Если вы не заняты, — слабо заканчивает Разумовский, давая очевидную возможность отступить. — Я сейчас не бываю занят, — признается Игорь честно. — Тогда... — Почему бы и не да, — Игорь сам себе кивает. Разумовскому, одинокой птице в часах с чужой руки, явно нужно, и если бы было с кем, он бы сюда не ходил. — Можно и поговорить.