В унисон

Ровное дыхание Минхо всегда успокаивало Джисона. Он лежал на его плече, в объятиях любимого человека. Они могли лежать так вечность друг на друге, смотря на проплывающие облака похожие на сладкую вату или на холодное звёздное небо, делясь теплом. Они могли разговаривать без умолку или комфортно молчать, наслаждаясь одним лишь присутствием. Они могли умереть, но хотели жить. В любой момент, лёжа в этой траве, болтая, молчá, рассматривая облака, смеясь — их счастливой жизни мог прийти конец. Люди начинают ценить жизнь, когда готовятся к смерти. Они хотят умереть, когда живут и хотят жить, когда умирают. Джисон и Минхо никогда не хотели умирать, но жизнь распорядилась по-другому. Она коварной злодейкой забирала каждый счастливо прожитый день, укорачивая нить судьбы и толкая к пропасти забвения. Однако в эту пропасть Джисон и Минхо поклялись прыгнуть, держась за руки. Там, где ветер разносил крики чаек, где голубые васильки танцевали вальс, кланяясь кружащим рядом бабочкам — расцветали сокровенные тайны, пылали влюблённые сердца, а холодные руки блуждали в поисках друг друга. Там, Ли Минхо и Хан Джисон поклялись жить и любить, пока их мёртвые сердца бьются в унисон.

***

— Джисони, — тихий ласковый голос медленно выводил из чертогов разума, заставляя уснувшего парня разлепить веки. Золото в глазах напротив сияло и отражалось в радужке Хановых глаз. Они, глаза, улыбались так ярко, так пёстро, что солнце казалось блеклым лучиком по сравнению с их улыбками. Минхо холодной и зелёной от травы рукой аккуратно убрал отросшие русые волосы, щекоча чужой нос. — Ты спал так сладко. Что же тебе снилось? Хан вернул голову обратно на плечо, крепко сжимая тонкую талию парня снизу от накатившихся потягушек. — Мне снился странный сон, — шёпотом в самую грудь, чтобы слышал только Минхо. — Как и его владелец? — Нет, — полуулыбка, — владелец страннее, — Хан нежно поцеловал грудь парня, вызывая у того табун мурашек. Такой поцелуй был для них сокровеннее всего на свете. Если вы думаете, что он что-то значит, то — нет. Это был просто поцелуй. Только в грудь, где пока ещё билось любимое сердце. Джисон поднял голову, кладя подбородок на руку и встречаясь с тёплым летом в глазах напротив. Минхо был летом. Зелёным, вьющимся, тёплым и пушистым летом. Был котом. Капризным и ласковым, угрюмым и радостным, мягким. Был мороженым. Облаком. Радугой после дождя. Летучим змеем. Счастьем... Он был всем, что так любил Джисон. Джисон для Минхо был Джисоном. Потому что именно этот мальчишка заставил его полюбить всё, что есть вокруг. Хан улёгся поудобнее, продолжая также шёпотом. — Мне снилось огненное маковое поле и замёрзшие кристаллики снега. Они падали с неба, но, когда попадали на алые лепестки быстро и без остатка испарялись. Я был одним из цветков, хотел расти и расти, хотел приносить пользу бабочкам и пчёлкам, хотел остаться с другими цветами, благоухая. Но кого интересуют желания простого мака? — Минхо слушал сон русоволосого как сказку — заворожено — не перебивая, — я помню чью-то нежную руку и чей-то мягкий голос. Это была твоя рука. Твой голос. Он шептал: «Не бойся». И я не боялся. Но потом резкая боль. Ты сорвал цветок. Сорвал именно этот цветок. Помню, как снег начал падать градинами, а ты пытался меня укрыть от него, чтобы колючими снежинками не поцарапать тонкую кожицу лепестка. А потом, я увидел другой мир, состоящий из других цветов, непохожих на меня, но таких же прекрасных. Волшебная почва приняла сломанный стебель, а добрые глаза, всегда находили меня среди других цветов, — Хан довольно хмыкнул, закончив свой рассказ. Его большие глаза цвета спелого ореха сияли ярче звёзд, позволяя Минхо тонуть в этой галактике снова и снова. Ли влюбился в эти глаза, как только посмотрел в первый раз. Тогда они оба прятались под большим дубом от проливного дождя. Хан плакал. Минхо курил. Они были абсолютно разные, но их объединил дуб. Ли тогда, сказал ему быть потише, чтобы он своими слезами не затопил и их дуб, а Хан лишь заплакал ещё сильнее, но уже беззвучно глотая слёзы. Тогда, Минхо впервые подошёл к кому-то сам и заговорил. Он впервые испытал сочувствие к кому-то не из семейства кошачьих, а людей. Хан долго рассказывал. Минхо — слушал. Они идеально подходили друг другу. Такие разные, будто половинки пазла, которых объединил дуб и болезнь одна на двоих. Болезнь влюблённых сердец. Тогда, Минхо впервые понял — у любви не было пороков. Порок был у их сердец. Сердец, которые бились в унисон, отстукивая минуты жизни. — Я хочу стать маком, — голос Хана вырвал Минхо из воспоминаний. Солнце уже село, поэтому звуки приближающей ночи отдавались в ушах, но они не торопились уходить. Ночь была их хорошим другом и даже советником. Старший посмотрел на небо, переваривая сказанное Ханом. — Маком… Они красивые. — А я о чем? Хён, пошли собирать завтра маки возле оврага, — Джисон резко поднялся, по-наполеоновски указывая пальцем в сторону местного оврага. Минхо приподнялся на локтях, наблюдая за этим чудом, которое уже направлялось в сторону макового поля. — Ты же сказал завтра? — старший поднялся следом, отряхивая бежевого цвета шорты, которые стали зелёными от мокрой травы, но его это не волновало. Это же всего лишь одежда. Джисон шёл вперёд, пробираясь через высокую осоку, также пачкая свои одеяния в вечернюю росу. — Хён, пока мы дойдём, как раз будет завтра. Догоняй! Ноги бежали на встречу к счастью, и каждый гнался за своим. Джисон — за маками, Минхо — за Джисоном. И оба были счастливые. Они бежали под рокот цикад, который смешивался с их смехом. Мокрые и довольные. Звёзды смеялись вместе с ними, не держась за подол неба и падая, пока луна строго посматривала на них, выполняя свою работу. Она освещала им дорогу и хмуро скрывалась за проплывающими тучками, если те не слушали её. Поле было уже близко, поэтому бег сменился спокойным шагом, но сердца бешено колотились, так и норовя выпрыгнуть и убежать собирать маки вместе с Минхо и Джисоном. Младший обошёл всё поле, тревожа спящие бутоны, но сорвать так и не осмелился. — Минхо-я, мне их жалко. Не хочу их будить. Холодный нос уткнулся в горячую шею, вдыхая родной аромат мяты и дождя. Они стояли среди макового спящего поля, вот так, в объятиях друг друга, выдыхая горячий воздух вместе с остатками жизни. В такие ночи было особо сладко целоваться, было так уютно обниматься и так не хотелось расставаться. Хан вглядывался в каждую родинку, в каждую впадинку на любимом лице, пока горячие слёзы скатывались вниз по пухленьким щёчкам. Минхо большим пальцем вытер каждую слезинку, а дорожки засыпал поцелуями, чтобы без следа. Он знал почему плачет Хан. Тот плакал каждую их встречу, каждую ночь, проведённую вместе. Он плакал. Минхо курил. И жалел. Жалел Хана и о том, что сам не может плакать. — Хо, я не умирать хочу вместе с тобой, а жить… Уголок губ дрогнул в полуулыбке. — Я тоже хочу, чтобы ты жил, Хани. А я вместе с тобой… Старший положил подбородок на русую макушку, успокаивающе поглаживая по голове. Хан был ребёнком, который хотел простых вещей: объятий, плюшевых игрушек, надуть большой пузырь из жвачки, полетать на воздушном змее... жить. Он хотел простых вещей в этом сложном мире. Минхо оторвался от уже дрожащего тела, трогая голые холодные плечи. — Пойдём домой, Хани. Шмыгнув носом и вытерев остатки слёз, Джисон ярко улыбнулся и, переплетя свои пальцы с пальцами Минхо, молча пошёл вперёд, таща за собой старшего. Они жили недалеко от поля, недалеко друг от друга, но далеко от этого мира. У них была своя вселенная, где пахло сеном, старыми книгами и вишней. Это вселенная находилась на крыше дома Джисона, куда они и направлялись. С каждым днём они всё чаще ночевали именно там, боясь не успеть насладиться объятиями друг друга. Там было тепло и уютно. Куча книг, которые старший читал Джисону перед сном или по утру; кроватью служило мягкое сено, которое зимой станет кормом для животных; а вишнёвые конфеты были приманкой для сладких снов. Обычный чердак в правильных руках и с безграничной фантазией становился той вселенной, где жили двое космонавтов. Добрались они до своего местечка уже глубокой ночью, когда окошки перестали смотреть жёлтыми глазами на прохожих, а фонари мигать от перенапряжения. Было холодно, но они знали, что сейчас согреются, ведь ничто так не согревает, как присутствие друг друга. Тихо, чтобы не разбудить родителей, Джисон забрался на чердак, пока Минхо побрёл курить у малиновых кустов. Хан не любил, когда старший курил на чердаке, опасаясь пожара, поэтому всегда просил Ли отходить как можно дальше от их лачужки. Минхо ворчал, но не спорил. Знал, что Джисон прав. Им не хотелось умирать раньше срока. Закончив с глотанием едкого дыма, Хо также тихо забрался наверх, укладываясь к уже посапывающему Хану. Он аккуратно, чтобы не нарушить сны младшего, поцеловал его в лоб, подмечая насколько он холодный. Покрепче прижав худенькое тельце, чувствуя звук чужого сердца, Минхо тут же провалился в царство Морфея, где не было ни жизни, ни смерти, а был только сон.

***

Петухи оглушали со всех сторон, режа слух невыспавшегося Минхо. Веки еле нашли силы, чтобы отпустить друг друга, а руки беспорядочно трогали лежащее рядом тело. Старший улыбнулся сам себе, потому что просыпаться с Джисоном было залогом хорошего дня. Минхо приподнялся на локте, второй рукой убирая чёлку с чужого лба. Он всматривался в каждую родинку, в каждую впадинку любимого умиротворённого лица, которое ещё крепко спало и не собиралось просыпаться. Бледная кожа, покрытая испариной, не внушала старшему ничего хорошего. Видимо, сегодня он ошибся, думая о залоге успешного дня. Минхо испуганно нашёл пульс, который уже прóбил своё. Каждый день он готовил себя к скорой смерти. Каждый день ждал, что когда-нибудь это наступит. Сейчас перед ним лежало безжизненное тело, улыбаясь, и Минхо не был к этому готов. Он прислонился горячими губами к холодной груди, где ещё сегодня ночью билось любимое сердце. В эту ночь сбылся сон Хана. Он стал прекрасным маком, которого сорвала рука человека. В эту ночь Хан улыбался ярче любой звезды, ведь его сердце, принадлежащее одному человеку, остановилось в любимых руках. И сейчас Хан не плакал. Минхо не курил. И не жалел, что плачет вместо Хана. Горькие слёзы капали на усладу, без которой и жизнь не мила. Впервые за последнее время Минхо хотел так сильно умереть. — Наши сердца бились в унисон, но твоё сбилось с ритма… Минхо проглотил остатки слёз. Он не знает, сколько проплакал так над бездыханным телом, хотя его это и не волновало. Время остановилось для него вместе с сердцем Джисона. Последний раз взглянув на мягкие округлые черты лица, последний раз поцеловав холодный лоб, Минхо на ватных ногах вышел из их вселенной без скафандра и корабля. Без своего второго пилота. Госпожа Хан мило улыбнулась, помахивая рукой в форме приветствия. Она подметала маленький дворик в старом саяне, такая живая и улыбчивая. Отрешённый взгляд Минхо еле следил за местоположение рук и ног, но Хо всё-таки дошёл до тётушки, чтобы поздороваться. — Здравствуй, Минхоша. Как поживаешь? А где мой оболтус? Слёзы предательски хлынули наружу, говоря вместо слов. Лицо матери Джисона тут же побледнело от страха за самое худшее и не зря. Она знала Минхо с самого детства, знала, что парень очень сдержан на слезы и не плакал даже на похоронах родного отца, поэтому паника в миг охватила её, обдавая холодной волной. — Минхо, где Джисон? Старший собрал всю отступающую силу в кулак, чтобы сказать слова нормально, и его поняли. — Джисон-и… спит. Но больше не проснётся… С этими словами Минхо направился в поле, подальше от истошных криков матери Джисона, от безмолвного плача мистера Хан, от любимого холодного тела. Он хотел увидеть ещё живого, хоть и ненастоящего Хана, в листочках, в облаках, в маках. Ноги волокли обмякшее тело, еле переступая через кочки, от чего Ли часто падал, но поднимался, снова направляясь к любимым цветам. Да, Минхо полюбил их, ведь они — это Джисон. Пушистое облако — это Джисон. Солнце, небо, вода, воздух, мечты — это всё Джисон. Жизнь…только жизнь — это не Джисон. Смерть — это Джисон. И Минхо полюбил смерть, он жаждал её, потому что… это Джисон. Маки больше не спали, в отличие от Хана. Минхо аккуратно пробирался сквозь них, пытаясь не поломать ни одного стебелька, но слезившиеся глаза видели всё очень размыто, что не уследили за ногой, которая всё же сломала один из прекрасных цветов. «…Ты сорвал цветок, сорвал именно этот цветок…» — пронеслось воспоминание волшебного сна. Минхо аккуратно прокручивал за стебель, рассматривая пышный раскрытый бутон. — Привет, Джисон-и… Прости, что сломал тебя… Пальцы нежно коснулись тонкого лепестка, а после мягкая ладонь приняла его в свои объятия полностью. О лепесток начали ударялся большие капли, но это был ни град, ни дождь, это были слёзы. Солёные, пропитанные горечью, слёзы. Минхо пробирался в самую глубь, туда, где вчера они стояли с Джисоном в последний раз. Мягкая полянка в центре багровой долины приняла упавшее тело. Минхо лёг на спину и положил цвет так, как любил лежать Хан — на плечо. Он смотрел на проплывающие облака, показывая пальцем на каждое из них и называя — на что они похожи. В эту игру они часто играли с Ханом. Теперь Минхо играет один, проецируя на цветок чужую жизнь. Облака сменялись тучами, окрашивая голубое небо в тёмно-лиловое. Гортанный рёв туч, оповещал о скорой грозе, но Минхо это не пугало. Всё, чего он боялся в своей жизни, уже произошло. Он продолжал лежать, когда на небе тучи сталкивались друг с другом, борясь за место под солнцем. Лежал, когда первые капли начали бить в лицо, сначала легонько, почти неощутимо, а после терзая его. Минхо был рад дождю, ведь он скрывал слёзы, которые вновь скатывались, заливаясь в уши. Лежал, когда Зевс начал метать молнии, прогоняя титанов из богоугодного места. Он лежал, когда умирал. Там, где ветер разносил раскаты грома, где огненные маки танцевали вальс, кланяясь бушующему дождю — расцветали сокровенные тайны, пылало влюблённое сердце, а холодная рука блуждала в поиске такой же холодной руки. Там, Ли Минхо и Хан Джисон поклялись жить и любить, пока их мёртвые сердца бьются в унисон. Они сдержали обещание. Жили и любили, пока их сердца бились, только унисон был у каждого свой.