Вдвоём веселее

Самый любимый цвет у Забини — конечно, чёрный. Особенно чёрный с золотом. Это официально. Не верите, спросите у Панси, которая на первом курсе вела эти забавные анкеты для дневника. «Интересно, где они сейчас?» — думает Блейз невзначай. Любимый цвет у него оранжевый. Это совсем неофициально, и знать об этом никому не дозволено. Цвет сицилийских апельсинов, тыкв на грядках Хагрида, шерсти кошмарного кота Грейнджер и… Мысль утрамбовывается крепко, вминается внутрь мозгов, принимает очертания единственной оставшейся извилины. Но Блейз упрямо игнорирует её. Ему просто нравится оранжевый. Цвет солнца на закате, осенних листьев, всего что вовсе не должно вызывать у него радости, но почему-то вызывает. — Так-так-так, — сыплет он бусинами на квиддичное поле. — Уизли. Рон кидает на него угрюмый взгляд и стаскивает этот ужасный шлем. — Часами заделался, Забини? — из его уст даже не звучит как поддевка. Блейз ловит себя на мысли, что язвить Уизли никогда не умел. — А ты комиком? — улыбнулся он так, будто ему одна мысль об этом принесла восторг. — Нет, место главного шута уже занято, — парировал Рон, делая вид, что заинтересовался царапиной на древке метлы. — И кем же? — лениво протянул Блейз. — Случаем, не твоим дружком Поттером? — Тобой вообще-то, — дёрнул плечом Уизли. Глаза у него при этом сверкнули смешинками. Забини находил забавным их оттенок, такие же радужки у новорождённых котят. Наивно-голубые. — Котёнок, — неожиданно ляпнул Блейз. Рон заозирался по сторонам. — Где? — Ты похож на котенка, — пояснил будничным тоном Блейз, а у самого так всё внутри и вспыхнуло злобой на самого себя. «Какого хрена, Забини?» — внутренний голос почему-то звучал как Поттер. Приехали. Рон посмотрел на него так, будто вот-вот поведет его за ручку к мадам Помфри. — Мандрагоры переел? — фыркнул Рон и не давая возможности ответить, торопливо удалился, вскинув на плечо метлу. Блейз с ломающейся на губах усмешкой наблюдал, как его фигура превращается в скучное красное пятно на другом конце поля.

*

Вообще этот Уизли — одно сплошное недоразумение. Веснушчатый нос в чернилах, крошки на мантии, съехавший на другую сторону галстук… Но когда Блейз стоит над котлом Амортенции — блистательно, мистер Забини! — он чувствует запах шоколадных лягушек, лакрицы и лака, которым покрывают метлы. Если бы зелье ещё и намекало цветом, то Блейз уверен, его бы легко можно было спутать с тыквенным соком. Ещё немного, и он действительно отправится к мадам Помфри. Потому что происходящее с ним похоже на какую-то редкую болезнь. «Не такую уж и редкую», — подмечает услужливо голос, на этот раз интонациями Тео. В последнее время у Блейза не голова, а postribolo— проходной двор, в общем. Вечно кто-нибудь маячит да комментарии отпускает. Совсем ненужные. — Мистер Уизли! Вода должна превратиться в снег, а не грязь! Голос Флитвика дрожит, как струна на скрипке. Блейз находит повод обернуться и посмотреть на Рона. Засмотреться, как тот вытирает рукавом лоб и морщит нос, от чего веснушки разбегаются в разные стороны. Потом он вдруг кидает взгляд в его сторону, прямо из-под чёлки лохматых волос. Рядом тут же материализуется Грейнджер. Когда она по-свойски берёт Уизли за руку, внутренности ошпаривает. И пускай та просто объясняет ему задание — типично для всезнайки — разум спиливает настойчивая зависть. Блейз напускает на себя снисходительный вид и толкает зачем-то Пэнси в бок. — Смотри, какие они… — нужного слова не находится. — Можно подумать, — фыркает Паркинсон, для которой неожиданно чтение учебника оказывается занимательнее, чем попытка пошутить над Уизли и его грязнокровной подружкой. Настроение скисает быстрее, чем молоко, оставленное на жаре. Блейз весь изводится, прокручивая в голове увиденное: смуглые пальцы на бледном запястье. Блеск в девчачьих глазах. Благодарная улыбка, которую Уизли тут же стыдливо прячет. Невозможные, дурацкие мысли. Блейзу страшно до тошноты. У него язык немеет, и отпадает желание остроты точить. Только и может, что сидеть да хмыкать на какую-нибудь заумную речь Тео или сплетню, что ему ненароком выдаёт Панси за завтраком. — Думаешь, они взаправду встречаются? — её губы, как всегда идеально накрашенные, близки к тому, чтобы скривится. Блэйз не сразу понимает, о ком идёт речь, но стоит проследить за направлением взгляда подруги — понимает сразу. — Да? Может, и нет, — он пожимает плечами, — какая разница... — Беннет, которая с Когтеврана, утверждает, что видела их в обнимку, — в голосе Панси чудится не то горечь, не то презрение. Она выдаёт настоявшийся холодом смешок и спрашивает: — Кем нужно быть, чтобы целовать кого-то вроде Уизли? Блейз чувствует, что проваливается. Ухмылка, которую он крепит к губам, того и гляди слетит к пикси грёбаным. Он не хочет представлять, каково это. Его богатому (спасибо маме) воображению, на это совершенно начихать. Он как-то видел, как Рон дотронулся до щеки Грейнджер, чтобы стереть след от чернил. Панси тогда сказала, что её сейчас вывернет. Теперь Забини сам чувствовал, что его выворачивает. К счастью, лишь образно. Он бы не хотел испортить себе новую мантию. Блэйз слышит, как заливается смехом Грейнджер, и судя по самодовольному лицу Рона — над его шуткой. И Блейз проваливается окончательно.

*

Как-то незаметно он пристрастился к маггловским сигаретам и одинокому опустошению бутылки огневиски. Типичный вечер Блейза Забини: напиться до состояния колеблющегося между эйфорическим припадком и крайней степенью морального упадка. Он блуждал по тёмным коридорам, надеялся найти кого-нибудь очень зловредного призрака и вызвать его на дуэль, но потом сам себя одёргивал — вообще-то это совсем не в его стиле. Его стиль — это найти не отошедщий ко сну портрет и начать изливать душу, мешая английский язык с итальянским. — Опять вы, — пробухтел нарисованный старик со вздувшимся носом. — И снова нетрезв, — волшебник неодобрительно поджал губы. — Такое поведение порочит честь волшебника, помяните моё слово, юноша. С этими словами он важно кряхтя ушёл за пределы рамы. Блейз вздохнул и подперев плечом стену, приложился к бутылке. Плевать! У него сердце болит, и он его так лечит. Поглядев на пустой холст, Забини чертыхнулся на своём родном и продолжил свой путь, не имеющий конечной цели. В голове играли вальсы и с ностальгическим трепетом проносились строчки любимых маминых стихотворений. Разумеется, что-то о чувствах, о душевных терзаниях и прочем барахле. Блейз остановился у широкого окна. В отражении барахтались пятна света от горящего поодаль настенного факела. Мутное небо иногда скупо показывало кусочек бледно-жёлтой луны. Вскарабкавшись на подоконник, Блейз прикрыл веки. Хмельной разум не видел ничего неправильного в происходящем. Можно и подремать немного, а потом вернуться в подземелья и проспать следующий день. Из накатившей дрёмы его вырвал ударивший в лицо свет, что тут же заставил открыть глаза и болезненно поморщиться. — Забини?! — знакомый голос ударил по голове. Блейз разжал пальцы, и следом разнёсся обличительный всплеск разбитого стекла. — Салазар, — пробормотал он, пытаясь найти палочку. — Зачем так пугать, Уизли? — Какого чёрта ты здесь забыл? На лице Рона проступило явное удивление. Он подступил ближе, рыжие брови поползли ещё выше: — Ты что, пьян? — М-мм, немного, — улыбнулся Блейз, вытащив палочку. Он махнул в сторону осколков. — Репаро. Водрузив пустую бутыль на окно, он соскользнул на пол. Не так изящно как планировал: Уизли зашипел, отпрыгивая. Блейз понял, что наступил ему на ногу. — Chiedo scusa! — он положил руку на плечо Рону и посмотрел ему в лицо. — Я не наро… — Проехали, — буркнул Уизли, сбрасывая его руку. Блейза оцарапало сожаление, когда тот вновь отдалился, унося с собой тепло — такое яркое и непривычное. — По-хорошему я должен отвести тебя к декану, — Рон потер переносицу. — Но больно ты мне нужен. Блейз улыбнулся, отряхивая рукава мантии (и где только столько паутины нацеплял?) — Обидно, честное слово, — произнёс он насмешливым тоном. Уизли насупился и ничего не ответил. Тогда Блейз решил продолжить: — Потому что у меня всё наоборот, — он стоически сдержал желание покачнуться и сделал нетвердый шаг вперёд. — Наверное, я спятил. Даже в сумраке глаза у Уизли охренеть какие красивые. Почти синие. Забини где-то на грани с расширенным зрачком балансирует — того гляди рухнет вниз. — Да, побольше пей, окончательно кукушкой двинешься, — кривая улыбка на бледных губах как призыв их попробовать. Блейз пальцами цепляется за рукав тёмной мантии, тянет Уизли на себя. Он высокий, но уже не такой нескладный как год назад. Забини волнуется, но алкоголь ещё плещется по венам, подначивает на всякие глупости. — Забавное выражение, — шепчет он прямо в губы и наконец прижимается к ним. Они у него горячие, со вкусом ветра и чего-то сладкого. Рон ему не отвечает, но и не отталкивает до последнего. Его зрачки становятся ещё шире. Может, от удивления, но не исключено, что от удовольствия. Он ничего не произносит. Не кидается оскорблениями или проклятиями. Просто тупо смотрит на него, и кажется, что длится это бесконечно долго, а потом уносится прочь, оставляя в воздухе запах лакрицы и лака для дерева. Опьянение проходит быстро.

*

Следующие дни Забини ходил как под Империо. Улыбался, когда нужно, отвечал на чьи-то вопросы и ни разу на Уизли этого окаянного не взглянул. Он даже перестал по ночам шляться и пить тоже зарёкся, а то мало ли. Пэнси на последнее изменение отреагировала бурно. Оказывается, её сердце тоже успело в бою побывать. Но в это Блейз не вникал. Захочет — расскажет. Он же как-то справляется. Паршиво, по всей видимости, раз тоска непонятная накатывает то и дело. Рыжая такая, громкая. Панси за ужином непривычно довольная сидит. Смеётся со всего, и даже не награждает никого очередным язвительным эпитетом. — Слышали, — лениво роняет Драко, заваливаясь напротив и кидая быстрый взгляд на стол Гриффиндора. — Уизли в больничное крыло угодил. — Да ну? — не слишком заинтересованно откликается Паркинсон. — Снова пал жертвой чьей-то страсти? Она коротко усмехается. Малфой жмёт плечом. — Насколько мне известно, его прокляли, — его взгляд на мгновение останавливается на Панси, а затем Драко быстро переводит тему. — Мой отец… Дальше Блейз не слушает. Он натыкается на пустоту, там где обычно восседает неразлучная троица. На него накатывает нестерпимое желание отправиться в больничное крыло и хотя бы со слов мадам Помфри удостовериться, что всё не так плохо. Блейз этого, конечно, не делает. Он держится ровно сутки. Ему становится ужасно смешно с самого себя, когда он выползает поздним вечером из подземелий. Но клубящиеся по замку тени лишь усугубляют сумасшествие. Успешно миновав мадам Помфри, Блейз оказывается перед постелью, к счастью совсем не умирающего, Рона Уизли. Тот вырывается из некрепкого сна и встревоженно приподнимается, сдувая лезущие в лицо волосы. — Блейз? — его голос такой же хриплый, как после матча по Квиддичу. Сердце спотыкается, когда Забини замечает, как смертельную бледность на лице Рона сменяет румянец. — Просто хотел увидеть твою веснушчатую физиономию и убедиться, что ты жив, — будничным тоном обронил Блейз и вытащив из-под мантии свёрток положил его на столик и без того заваленный всякой ерундой. — Слышал, ты любишь шоколад. Недоверчивое выражение голубых глаз вызвало вздох. Блейз устроился на краю кровати и вперил взгляд в решётчатое изголовье кровати. — Я, наверное, должен извиниться. Я не должен был… — он опустил голову и пересохшее горло с трудом дало воздух следующим словам. — Тебя целовать. Извини. Молчание продлилось недолго. Потому что Блейз решил добавить: — Но я ничуть не жалею. Он слабо улыбнулся, поднимая взгляд на Рона. У него смешно горели кончики ушей, торчащие из вороха волос. — Я думал ты это по пьяни, — пробормотал он и потёр лицо. — Что всё это значит? Блейз усмехнулся, в поисках ответа уводя глаза прочь. Если бы он сам знал… В глубине помещения кто-то тяжело закашлялся. Выжидая, когда Забини заговорит, Рон сел, ненароком оказавшись ближе. Скрип пружин вывел из задумчивости. Блейза будто приморозил взгляд чересчур внимательных глаз. Стало сложнее думать и дышать. Всё по классике жанра, в которых написаны любимые романы его матушки. — Ты мне нравишься, — оказалось не так сложно, как Блейзу казалось. — Вот и всё. Рон насупился и шмыгнул носом, переваривая услышанное. — Нравлюсь? — Ага, — Блейз кивнул. — Наверное, совсем кукушка… Как ты там говорил? — Двинулась, — уголки губ Уизли заплясали в улыбке, которую он зачем-то пытался подавить. Блейза повело, когда он осознал в полной мере, насколько близко находятся их лица. Колючий жар разлился по телу. Нужно было срочно уходить, пока вновь Блейз не натворил дел. Но мысли смолкли, когда на плечо опустилась тяжесть чужой руки. Они почти одновременно столкнулись. Осторожный, полный испуганного трепета, поцелуй имел горечь лекарств, смешанную с шоколадом. Блейз почувствовал упоительное тепло, когда Рон обнял его крепче. Его губы были мягкими, баюкающими, и вызывали ненасытное желание снова и снова упиваться их теплом. — Наверное, я тоже двинулся, — тихо произнёс Рон после. И сердце Блейза загудело от счастья, как пчелиный улей. Даже причитания пришедшей мадам Помфри оказались измельчены в порошок. — Вдвоём сходить с ума веселее, чем в одиночку, — припечатал Блейз напоследок. Рон на эти слова улыбнулся до самых кончиков своих горящих ушей. А это уже что-то да значило. Когда Блейз шёл обратно, он заметил: всё вокруг изменилось до неузнаваемости. Даже уродливый кот Грейнджер показался необычайно красивым. Блейз не знал почему так, или знал, но привычку озвучивать очевидное не находил достаточно привлекательной. Ведь всё было очень просто. Мир окрасился в его любимые оттенки. В оранжевые.