Токийская мешанина

Когда всё Поколение Чудес направлялось в квартиру Кагами, чтобы там продолжить празднование Дня рождения Куроко, Мурасакибара по обыкновению плёлся где-то в хвосте. Он с флегматичным видом жевал свои любимые батончики и примечал новые лавки со сладостями, которые открылись в Токио за время года его обучения в Йосен. Как вдруг его плеча мягко коснулась чужая рука, и рядом тихо прозвучал голос Акаши: — Если ты не пойдёшь с остальными, мы все тебя поймём. Тем более, я просил тебя только об игре, а не о вечеринке. — Всё в порядке, Ака-чин, — будничным тоном сказал Мурасакибара. Сейджуро лишь серьёзно кивнул и прошёл чуть вперёд, не желая быть навязчивым. Однако его абсолютный слух уловил почти незаметное, случайно сорвавшееся «Спасибо», что вызвало сдержанную и немного грустную улыбку. Эта вернувшаяся внимательность Акаши грела большую душу Мурасакибары, в которую недавно плюнули. Химуро бросил его ради Кагами. Это было больно. Однако Мурасакибаре казалось, что он смог заполнить внутреннюю пустоту сладостями, съеденными время марафона фильмов: начиная с «Горбатой горы» заканчивая не самым гейским, зато очень атмосферным «Гарри Поттером». Эту франшизу Ацуши любил едва ли не так же, как «Один дома». Ему особенно нравилось находить параллели с ней в своей жизни, о которых он раньше рассказывал Химуро. Так он рассуждал об их страшей школе Йосен: «Да у нас настоящий японский Хогвартс. Ну, ты сам посмотри, преподавательница ходит с артефактом невиданной силы и частенько применяет его на учениках. А сами они живут круглый год в общежитии, собранные со всех концов островной страны. Зимой нас засыпает таким же атмосферным снегом, как в Хогвартсе!.. А архитектура и кухня у нас тичипно европейские, и столовка похожа на большой зал…» Мурасакибара мог самозабвенно говорить об этом, сидя в «Большом зале» и не замечая на себе снисходительного взгляда того, кто — теперь Ацуши был уверен в этом — всегда считал его лишь за большого ребёнка. Мурасакибара не отрицал этого, но и не считал своим минусом, а уж тем более причиной несерьёзного отношения. Ацуши понимал, что он во многом действительно оставался простым ребёнком, который любил спорт и сладости. Прямо как Рон Уизли, который больше всех нравился Мурасакибаре из героев «Гарри Поттера». Рон был из многодетной семьи, играл в квиддич, много ел и вообще казался Ацуши похожим на него самого. Рону в пару он находил Драко, напоминающего Химуро. А теперь, казалось Мурасакибаре, он понял всю прелесть фанатских фантазий об отношениях Рона с Блейзом. Пускай Забини тоже находился по разные строны с Роном, зато Мурасакибаре нравился его нрав — спокойный, основательный, серьезный, пускай и немного отстранённый. У него было много плюсов, особенно на контрасте с импульсивным Драко. Придя к такому интересному выводу, Мурасакибара даже прочёл несколько фанфиков о Роне и Блейзе. Правда, он не любил читать, и это занятие быстро ему надоело. Ацуши вновь принялся за просмотр фильмов. Но даже за вкусными сладостями, приятными открытиями, душевными фильмами и интересными размышлениями его тоска никак не проходила. И чего-то всё равно будто не хватало. В День Рождения Куроко он понял, чего. Простой человеческой поддержки. А потому те слова Акаши были как глоток свежего воздуха. И после одного такого глотка, понятное дело, захотелось ещё и ещё. К счастью, Мурасакибара смог это получить. Они вдвоём с Акаши шли от квартиры Кагами и бесконечно говорили. Спустя два года с их поединка за возможность Мурасакибары не ходить на тренировки им многое нужно было обсудить. Разговор местами был нелёгким, но расходиться по гостиницам совсем не хотелось. Акаши и Мурасакибара не думали, что будут испытывать подобное. Однако это было приятно. Но и разойтись им всё-таки пришлось: завтра они участвовали в товарищеском матче Йосен — Ракузан, перед которым нужно было как следует выспаться. Для всех выглядело так, будто Акаши заманил Мурасакибару в Токио на День Рождения Куроко организацией товарищеского матча команд их старших школ. Но на самом деле план Акаши не многим отличался от планов Аомине и Момои, которые хотели заманить Ацуши сладостями. Дело в том, что у товарищеских матчей Йосен — Ракузан было две особенности. Во-первых, для удобства они всегда проводились в Токио. А во-вторых, только на них можно было купить определенный десерт. Его по случаю встречи двух сильнейших старших школ с разных концов Японии готовила группа поддержки Ракузан, приезжавшая на матчи вместе с командой. Этот десерт из клубники, безе и взбитых сливок называли либо Токийской мешаниной, либо мешаниной Ракузан. И только упорный Ацуши, большой поклонник этой сладости, называл его мешаниной Йосен. Акаши рассмеялся, когда узнал это после того матча первого февраля. — Если бы не Йосен, не было бы этого десерта! — проворчал Ацуши, отправляя в рот очередную ложку этой сладости. Акаши в ответ на это лишь с улыбкой покачал головой. До летних каникул на официальных соревнованиях им встретиться не удалось. Однако они часто переписывались и созванивались. Как и с остальными из Поколения Чудес: у них теперь был общий чат, куда Мидорима каждый день скидывал гороскопы, а Кисе — свои фотографии, которые почти сразу получали какой-нибудь жутко пошлый комментарий Аомине. Все остальные после этого отправляли их обсудить это лично, а лучше осуществить всё написанное Дайки на практике. И прекрасно знали, что их совету последуют. Мурасакибара в общем чате почти ничего не писал, а Куроко, создавший эту беседу, назначил её администратором Акаши. Этот факт всплывал в самые разные моменты и становился предметом для шуток. Так в этом учебном году время текло гораздо спокойнее. «И медленнее», — думали Мурасакибара и Акаши. В это время Ацуши сделал для себя неприятное открытие — ему слишком редко доводится есть мешанину Йосен, такой вкусный, вообще-то, десерт. Сейджуро тоже сделал неприятное открытие. Но другое: товарищеские матчи между Йосен и Ракузан проходят не так часто, как было бы полезно обеим, таким сильным, командам. Наконец, перед самыми летними каникулами между Ракузан и Йосен состоялся товарищеский матч, после которого Акаши и Мурасакибара опять ели тот самый десерт. И во второй раз — вдвоём. Ацуши уплетал уже вторую порцию. А точнее, он уплетал порцию Сейджуро, от которой тот уже второй раз отказывался. В голове у Мурасакибары тоже творилась настоящая мешанина. До этой встречи он ещё не признавал, что влюблён в Акаши. Хотя всё говорило, нет, даже кричало ему именно об этом. Мурасакибара уже не представлял ни дня без переписки или разговора с Акаши, а его взгляд с редких фотографий и голос в телефонной трубке словно гипнотизировали. Порой Ацуши из-за этого по десять минут разглядывал снимки или терял нить разговора, надеясь, что Акаши спишет это на его привычную рассеянность. Они не могли встретиться лично, но Сейджуро стал регулярно приходить Ацуши во снах: сначала они ограничивались ночными подсчётам звёзд под открытым небом, а потом стали заниматься менее возвышенными, но всё ещё романтическими вещами. Вскоре из снов все эти сцены перетекли в фантазии Мурасакибары. Он понимал, что, хочется этого или нет, но личная встреча должна была всё прояснить. Но несмотря на все упорно гонимые догадки, обнаружившаяся влюблённость в Акаши стала сродни удару молнии средь бела дня. «Хотя, даже это было бы неудивительно, — грустно думал Мурасакибара, когда ему в голову пришло то сравнение. — Я тут самый высокий». И огонь от этого удара молнии уже стремительно захватил всё тело Мурасакибары, особенно поражая сердце и разум, пока Ацуши любовался из-за креманки с десертом взглядом и жестами Акаши, комментривовшего свою победу в матче. — Ты мне писал, что у тебя всё хорошо, а сам выглядишь каким-то потерянным… — прервав рассуждения о баскетболе, Сейджуро произнёс ту фразу с заметной грустью. Мурасакибара думал, что быстро сориентировался: — Я писал не это. А то, что я больше не переживаю о Химуро. Акаши нахмурился. Ему не нравилось, когда Мурасакибара начинал вот так капризничать, цепляясь к словам. С другой стороны, это было удобно, потому что являлось верным признаком плохого настроения. И не приходилось долго о нём выведывать. — Ты понимаешь, что я не об этом. Но не хочешь говорить — не говори, — спокойно произнёс Акаши. Он никогда не заставлял Мурасакибару делиться тем, чем он не хотел. Не важно, из-за его детского упрямства или по любой другой причине. Потому что сам о многом пока не готов был говорить ни с Мурасакибарой, ни с кем другим. — Вообще, это всё не совсем то, что я хочу обсудить, — тут Акаши прикрыл глаза и несколько раз вдохнул-выдохнул, чтобы собраться с мыслями. На этой заминке сердце Мурасакибары забилось еще быстрее, чем раньше, и он невольно подался вперёд. Наконец, Акаши, открыв глаза и прямо посмотрев на собеседника, уверенно спросил: — Не хочешь приехать ко мне на каникулах? На неделю-две… Развеешься… Мурасакибара от удивления невольно выпучил глаза, а его брови стремительно поползли вверх. Прежде чем он успел подумать, с его уст сорвалось вопросительное и бессмысленное «Ака-чин?..» Мурасакибара знал, что у его друга большие проблемы с семьей: отец Сейджуро, помешанный на победах своего сына, был очень строг с ним и постоянно заставлял его совершенствоваться во всём. Все понимали, что после проигрыша Ракузан на Зимнем Кубке, Масаоми стал к Сейджуро ещё строже. Но тот никогда и никому не позволял затронуть эту тему, поэтому они с Мурасакибарой никогда и не говорили о его семье и о доме. Но Ацуши хотел узнать об этом побольше и, возможно, помочь, как сам Акаши помогал ему. А приехать к нему?.. И тем более «приехать развеяться»?.. Это казалось Ацуши немыслимым, хотя и очень желанным. Молчание затянулось. Акаши прикусил губу, отвёл глаза и твёрдо решил больше не давать никаких пояснений. Однако на его душе у него скребли чёрные кошки. «Вдруг не согласиться? Я бы на его месте не соглашался…» Однако ему очень хотелось, чтобы Ацуши согласился. На то было не только с каждым днём растущее желание проводить с ним всё больше и больше времени, но и одна эгоистическая причина, о которой Акаши собирался сказать Мурасакибаре, если тот согласиться ехать. А у него был готов ответ сразу же, как только Сейджуро озвучил свой вопрос. Так долго Ацуши обдумывал возможность-невозможность происходящего и значение этой поездки для них двоих. А ещё формулировал свой ответ, который мог бы дать понять, что Мурасакибара осознаёт благотворное влияние этой поездки не только на него, но и на Акаши, несмотря на формулировку, в которой она была предложена. — Я поеду. Нам обоим это пойдёт на пользу, — уверенно сказал Мурасакибара, становясь ещё на шаг ближе к границе запретой темы. Но Акаши сам начал преодолевать этот путь, буквально впустив на ранее закрытую для остальных территорию. Так что, они играли честно. — Спасибо, — невольно сорвалось с губ Акаши. Тут его спине неожиданно для самого себя побежали мурашки, когда две большие теплые ладони накрыли его дрожащие руки. Сейджуро даже показалось, будто бы они тоже чуть дрожали. Акаши, как обещал самому себе, честно рассказал, что одна из причин приглашения Мурасакибары погостить, — нежелание находиться наедине с отцом. Но ограничился только этим. Ацуши рассчитывал, что ограничился только лишь пока. Масаоми разрешил Мурасакибаре приехать, только потому что это был именно он. Отец Акаши думал, что его сыну пойдут на пользу тренировки с таким сильным баскетболистом. Масаоми считал это единственной возможной целью предстоящей поездки. Но, главное, он разрешил. И одно это уже было большим счастьем. Однако Сейджуро понимал: в таком случае они будут просто целыми днями тренироваться до изнеможения. Поэтому придумал ещё один план, уже более рисковый, чем первый. Усиленные тренировки в горах, как в детстве Аомине. Отсылка к еще одному игроку Поколения Чудес звучала для Масаоми убедительно. Правда, Сейджуро ещё нужно было представить план тренировок в соотнесении с конкретным местом, куда они собирались ехать. И, пускай Масаоми не говорил этого, но его сын понимал, что после поездки будет подробная оценка прогресса. Сейджуро старался не думать, что случится, если их физическую форму не найдут соответствующей. Но не рискнуть в этом случае он не мог. Когда Акаши думал, что им не удастся провести время с Мурасакибарой, его бросало в дрожь. Правда, когда думал, что удастся, происходило, в сущности, тоже самое, но уже как-то совсем по-другому. И Акаши прекрасно понимал, почему. Он впервые в жизни влюбился. Но вроде как совладал с собой и отложил решение этого вопроса на неопределённое время. Возможно, навсегда. Но это было не главное. Главное, что сейчас Акаши рискнул не зря и поехать в горы им разрешили. Он радовался как ребёнок. И, на удивление, так можно было сказать не только о Мурасакибаре. Поэтому, когда они приехали на место и водитель скрылся из виду, Сейджуро на радостях даже обнял своего друга. Тот крепко обнял в ответ. Днём им было не до задушевных разговоров: сначала они разбивали лагерь, подробно изучали местность в округе и даже успели провести небольшую тренировку. Мурасакибара готовил им ужин на костре, когда уже стемнело. На непривычно чёрно-синем небе россыпями появлялись звёзды, которых уже было больше, чем глубокой ночью в Киото или Аките. Хотя, там Мурасакибара и Акаши почти не смотрели на небо… Зато сейчас взгляд Сейджуро был обращён к нему. Он сидел рядом с Ацуши и вполголоса рассказывал о своей семье. Наверное, если бы перед ним был не Акаши, Мурасакибара мог решить, что тот специально выбрал для этого разговора именно такое время и место: чтобы собеседник не видел слёз в его глазах, которые в случае чего можно было списать на дым от костра. Но Мурасакибара знал, что просто пришла пора. Пора было стать настоящими близким людьми, которые бы знали друг друга «от и до». Сейджуро говорил спокойным ровным голосом, и от этого его слова звучали ещё страшнее. Мурасакибара боялся произнести что-нибудь невпопад или сделать неловкое движение, чтобы как-то не сбить своего собеседника. Ацуши так хотел услышать историю Сейджуро и поддержать его. Но чем ближе она подходила к концу, тем более потерянным чувствовал себя Мурасакибара. Он совершенно не знал, что будет говорить, когда Акаши закончит. Но это произошло как раз к тому времени, как был готов их ужин, и Мурасакибара разлил суп по мискам. Ацуши бы не удивился, если бы узнал, что Сейджуро специально подгадал время так. Чтобы избежать неловкости. Акаши, как только замолчал, зачерпнул ложку супа из своей миски и подул на неё. Сейджуро впервые пробовал еду Ацуши, хотя был о ней уже наслышан. И не только от самого Мурасакибары. Не зря же он рассуждал: «Если не баскетбол, то кулинария… А если не кулинария, то дегустация… А если… — тут Ацуши обычно зевал, а Сейджуро улыбался. Оба знали это о собеседнике, хотя во время телефонного звонка и не могли видеть лиц друг друга. — Зачем столько вопросов, Ака-чин, если у меня на этапе «баскетбол» уже всё получается». — Ты очень вкусно готовишь, Ацуши. По теплой улыбке было понятно, что Акаши вовсе не винил Мурасакибару в тщетности его попыток найти слова поддержки. И просто радовался, что наконец смог рассказать всё это ему. От того комплимента Ацуши невольно покраснел до ушей, которые, к счастью, были закрыты волосами. А что насчёт лица, так Мурасакибара надеялся, что в отсветах костра его смущение не будет заметно. Но не успел Ацуши как следует подумать об этом, как руки сами потянулись обнимать Сейджуро, такого хорошего, понимающего и нужного… И так нуждающегося в этих объятиях. После ужина они жарили зефир на костре. Оба часто видели это в фильмах, но ещё ни разу не пробовали сами: для них это действие было овеяно каким-то волшебным ощущением исполнения детской мечты. Особенно Мурасакибара ждал чего-то невероятно вкусного; чего-то, что оправдывало бы такое предвкушение. — Ну, вкусно, — довольно равнодушно отозвался Акаши, кладя палочку рядом с собой и явно не собираясь пробовать это ещё раз. — Да… — с детской грустью в голосе протянул Ацуши. — Но явно не сравнится с Нерунерунеруне или с мешаниной Йосен… — С мешаниной Ракузан, — поправил Акаши. Мурасакибара в ответ нахмурился и что-то проворчал себе под нос. — Да ну тебя, — добродушно махнул рукой Сейджуро, — выйдет спор остроконечников и тупоконечников… Но «мешанину Йосен» я предлагать не буду, давай сойдёмся на «Токийской мешанине». — Ну уж нет! — сторонник «мешанины Йосен» нахмурился. — И какой ещё спор?.. — Ну, это из «Приключений Гулливера», — начал обьяснять Акаши. — Означает спор не из-за чего. Там просто лилипуты воевали из-за вопроса «с какого конца разбивать яйцо: с тупого или с острого?» — А какая разница? — искренне удивился Мурасакибара. — Главное ведь, чтобы яйцо приготовлено хорошо было! — Н-да, нельзя с тобой использовать пищевые метафоры! — рассмеялся Акаши и покачал головой. Потом они потушили костёр и легли на траву неподалёку, совсем вплотную друг к другу. Хотя было очень тепло: от земли шёл настоящий жар — память о знойном дне. Тело Мурасакибары приятно ныло от физической нагрузки, голова приятно кружилась от перенасыщения кислородом, множества дневных впечатлений и общения с Акаши. Акаши, Акаши, Акаши… В голове, сердце и рядом — везде — был Акаши. От него непривычно пахло дымом и супом собственного приготовления. Мурасакибаре хотелось закрепить эту ассоциацию, гораздо более интимную, чем запах бумаги, старины и мешанины Йосен. Теперь Ацуши прекрасно понял странную привычку Кагами ассоциировать запахи с людьми… А ещё Ацуши понял, что думать о Кагами больше не было грустно. Правда, все эти приятные мысли плавно перетекали одна в другую, не задерживаясь в голове Мурасакибары… Потому что главное было не в них, а рядом. Акаши. Акаши, Акаши, Акаши… Он медленно водил по звёздному небу рукой, за которой послушно следовал взгляд Мурасакибары. Сейджуро рассказывал о созвездиях, звездах, планетах… Он вспоминал, как в детстве по утрам прибегал к маме, и та говорила ему о бесконечной и бесконечно прекрасной вселенной, выкладывая в причудливые узоры камешки, привезённые из различных путешествий. Детские воспоминания были размытыми, и перемешивались со снами Акаши, в которых часто происходило тоже самое. Мурасакибара тоже чувствовал себя в одном из своих снов. Когда оба уже начинали засыпать, они пошли в палатку, где тоже было очень жарко. За её пределами шумел лес, выл ветер и порой слышались различные звуки, издаваемые птицами, животными и насекомыми. А они лежали рядом друг с другом, окруженные всеми этими звуками. Вдруг одиноко и протяжно завыл волк. Акаши невольно вздрогнул и прижался к Мурасакибаре, положив руку на его грудь — он в такую жару решил не застёгивать пижамную рубашку. — Мы будто в «Горбатой горе»… — задумчиво протянул Ацуши, поворачиваясь к Сейджуро и почти касаясь его носа своим. Акаши подался чуть вперёд, ловя это прикосновение. И Мурасакибара — тоже. Целуя Акаши. Они целовались сначала нерешительно, но всё изменилось, когда Акаши положил ладонь на затылок Мурасакибары и ещё ближе притянул к себе. И теперь они целовались просто медленно, зато глубоко и влажно, сполна наслаждаясь каждым прикосновением губ и языков. Мурасакибара расположил руки на поясе Акаши, забрался под его пижамную рубашку, начал медленно подниматься ладонями вверх и ощутил, как Сейджуро мелко дрожит, как у того бегут мурашки по спине, как он подставляется горячим прикосновениям и явно не желает разрывать поцелуй, судорожно цепляясь за скулы Мурасакибары. Эти реакции невероятно ободряли Ацуши. Поэтому он попытался подмять Акаши под себя и расположиться сверху. В этот момент Сейджуро впервые простонал в губы Мурасакибары и… С силой сжал его плечи, отстраняя от себя. Ацуши растерянно посмотрел перед собой и ужаснулся: Акаши действительно едва заметно дрожал, но выглядел не столько возбуждённым, сколько потерянным. Мурасакибару будто холодной водой окатило. Он был поражён, как мог так неправильно трактовать сигналы тела Сейджуро. — Ака-чин… О боже… Прости… — с этими словами Ацуши попытался отстраниться. — Нет, стой… — сказал Акаши, вновь сжимая его плечи и не давая поменять положения. — Это ты меня прости. Они смотрели друг другу в глаза: близко-близко, смущённо, потеряно, страстно. С любовью. И оба понимали, что сейчас — решающий момент для их отношений. Либо они оба признаются, либо неловко извинятся и отвернутся в разные стороны, пообещав забыть произошедшее только что. И такого момента не представиться больше никогда… «За что простить?..» — едва не спросил Ацуши, но Сейджуро положил пальцы на его губы и тут же почувствовал рваный выдох Мурасакибары. Однако им нужно было что-то сказать, потому что они сгорали от своих чувств, и этот внутренний огонь не мог больше неходиться лишь в их сердцах: казалось, всё вокруг должно вот-вот взорваться от малейшей его искры. Поэтому Акаши тоже рвано выдохнул и наконец быстро, но уверенно и чётко сказал: — Я люблю тебя. Мурасакибара широко распахнул глаза и тут же попытался убрать пальцы со своих губ, однако Акаши не позволил этого сделать. Тогда Ацуши не стал настаивать и просто улыбнулся. Он послушно ждал, когда ему дадут слово. Хотя по его заблестевшим радостным глазам уже всё можно было понять. Однако Сейджуро продолжил, чтобы объяснить своё поведение и не оставить между ними никакой недосказанности: — Но… Я не никогда не чувствовал чего-то подобного. Будто теряешь весь контроль над собой, а я не привык так… Не привык… — тут Акаши на секунду задумчиво нахмурился, но потом вновь прямо посмотрел на Мурасакибару. — Но самое странное, что мне всё это нравится… Ты. Ты мне нравишься. Нет. Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Акаши убрал пальцы с губ Мурасакибары, кратко и уверенно поцеловал его, словно печатью подкрепляя свои слова. — И я люблю тебя, Ака-чин! — радостно сказал Мурасакибара, прижал Акаши к себе, расплываясь в самой счастливой улыбке, а потом подкрепил свои слова несколькими печатями. После всего, что было в этот долгий выматывающий день, они решили наконец лечь спать. Засыпая, Акаши на широкой груди Мурасакибары выводил траектории комет и метиоритов — тех самых падающих звёзд, под которыми надо было загадывать их обоюдные сбывшиеся желания, — и вновь много рассказывал, но эта сонная речь была путаной и больше напоминала какие-то давние предания, чем научные факты. Но Ацуши старался слушать внимательно, хотя его тоже клонило в сон. Иногда он брал руку Сейджуро и начинал целовать. Акаши сонно улыбался и другой рукой гладил щёку своего возлюбленного большим пальцем. В какой-то момент пальцы Акаши чуть задержались на середине груди, и он почувствовал биение сердца возлюбленного. Сейджуро поцеловал Ацуши в этом месте, а потом — чуть выше, и ещё раз, и ещё… Так Акаши добрался до губ Мурасакибары. За этим следовал второй за этот вечер медленный и глубокий поцелуй, и второе обоюдное признание. — Я люблю тебя. — И я. Очень люблю. После они обнялись и заснули под мерное дыхание друг друга… И потом в эту недельную поездку они много целовались: купаясь в ближайшей реке, изучая астрономию по ночам, танцуя под лунным светом… Целовались они даже когда Мурасакибара был занят завтраками-обедами-ужинами, и Акаши наблюдал за ним. А точнее, отвлекал его. Но это было Ацуши только в радость. Готовить для Сейджуро ему тоже нравилось: было приятно накормить возлюбленного, заодно продемонстрировав ему свои мастерские умения. Однако Мурасакибара немного жалел, что, всё-таки, не мог показать себя как кондитера. Но в сладком недостатка у них всё равно не наблюдалось. Хотя, по-другому и быть не могло: этого Ацуши просто не допустил бы. Он со всей ответственностью подошёл к закупке продуктов и особенно сладостей. Однако Сейджуро тоже купил кое-что из конфет. Берти Боттс Поэтому одним из развлечений стала дегустация этих специфичных сладостей. Во время неё Акаши удивлялся вкусовой неприхотливости Мурасакибары (ему нравились почти все!), а Мурасакибара чувствовал себя Роном, нашедшим своего Блейза. Однако всё это происходило по вечерам. Днём они постоянно тренировались, много и долго. Но и это было им в радость. Всё-таки, Акаши и Мурасакибару связывала любовь не только друг к другу, но и к спорту. Однако эта невероятная неделя быстро подошла к концу. И вот они уже молча стояли на обочине, наблюдая, как к ним из размытой зноем дали приближается автомобиль. Однако тишину нарушил Мурасакибара: — Давай в следующий раз ко мне? — Договорились, — с улыбкой кивнул Сейджуро. — Приготовишь что-нибудь к моему приезду? — Приготовлю. — уверенно сказал Ацуши и добавил: — Токийскую мешанину.