Если все закончится

       Лето прокатилось плавно. Прокатилось по самому Серафиму. Несчадно, грубо, выжимая все соки. Под конец сил не осталось. Ничего не осталось, если только почти пустая бутылка джина с потерянной ещё вчера крышкой. Допил с горла. Где-то далеко в кухне лежала в раковине единственная кружка. Откололся кусочек, ручка грозилась отвалиться, но выбрасывать ее было жалко. Настолько жалко, что даже новую не купил. А сейчас искать кого-то, кому прикольно продавать стекло - не хочется. Потому что просто не получится. И потому что ехать слишком далеко и страшно.        Эхом докатывается остаток разрыва. Прилет, где-то далеко. Если бы было близко - уже бы подскочил на месте. Так и не привык к близким прилетам за все время, хотя, кажется, уже должен был бы. Упал на кресло. После очередной докатившейся волны на голову осыпалась штукатурка. Привычное дело.        На дворе громыхали снаряды и две тысячи пятнадцатый год. Знал ли, что то, что началось в четырнадцатом - продлиться до сих пор? Нет.       Часть Донецка, расположившаяся на отшибе города, отшибе новой республики, наизусть учила, как звучат гаубицы, минометы, "болванки". Интересно, а как будет выглядеть экзамен? Что-то залетит в окно? А экзаменатором будет отправитель, дорогая Украина? Невероятная и прекрасная защитница новоиспечённой республики. Защищает, видимо, от счастья и от жизни всех мирных граждан!       Электричества дома нет. Связь слабая, зато есть. Иногда появляется всё-таки мобильный - только Ешка. Обычно его нет и не планируется.        Воды дома тоже нет. Из-под крана не идёт, не набрал нигде, хотя два дня назад ещё сказали - сокращение до "раз в три дня". Утром, когда Серафим ещё спит, и вечером. Вечером попадал, но не набирал. Слепо надеялся, что всё-таки следующим утром умоется, посмотрит на себя в зеркало и не услышит докатывающейся издалека волны. Встретится с кем-нибудь (кем угодно), ведь уже можно было бы вернуться. Потому что никакой войны нет. Хорошо, если все это приснилось и война не начиналась.       Хочется пить. Может, хочется есть, хотя дней... Неделю вторую голода нет. Пару раз поел нормально, потому что нужно. Остальное время перебивался галетным печеньем или остатками каши из дальнего угла шкафа.        Собирается. Выстрелили будто под окном - рефлекторно сел перед шкафом, дребезжало стекло в раме. Но осталось стоять. Улёт, с характерным звуком снаряд отдалялся.        Война войной, обед по расписанию. Хлопнула дверь квартиры. По подъезду расплылось эхо. Соседи съехали ещё при эвакуации. И на площадке оба соседа, и на этаж выше часть соседней, и на этаж ниже парочка уехала. Остальные молчали. Серафиму некуда деваться, если только в петлю. Просунуть голову, толкнуть табуретку, а потом заново проснуться. Потому что даже сдохнуть нормально в этом мире не получится. Пищит домофон. Будто эхом прошлого донёсся детский крик. Детская площадка пустая уже давно. Никто и не подумает выпустить ребенка, хотя месяц назад выпускали. Хотя месяц назад по дворам прилетало чутка меньше. Под ногами не хрустели осколки стекол, как хрустят сейчас. А в ближайшем магазине, сразу на выходе со двора, не вылетели ещё окна. Которые как раз и хрустели.        Магазин был круглосуточным. Ещё давно. Ещё до войны. Несколько лет назад. До комендантского часа, до ужаса, в котором проходит юность. Хорошо, что не круглосуточный. Сейчас окна забиты, а до этого прекрасно было видно, что из продавца бы получилось кровавое решето. В бетонных стенах выемки-дыры от осколков снаряда. Недавно купленная машина, стоявшая недалеко на стоянке, сигналила до утра. Пока не сел аккумулятор. Смотреть на убитое лобовое и испорченный кузов не хочется. После всего - ни на что смотреть не хочется. Хочется, чтобы закончилась либо война, либо жизнь. Хотя, второй вариант был бы, наверное, уже проще, чем разгребать те последствия в голове и в жизни.        Не проходить мимо парковки трудно. Чтобы обойти, придется сделать огромный круг, а в нынешних реалиях это... Совершенно не то, что стоит делать. На улице чувствуешь себя безопаснее. Наконец-то дышишь, но тем не менее - тут опаснее. Почему? Потому что.        Залипает на Злату. Лучше бы под домом поставил, загнал бы на детскую площадку, да куда угодно. Чтобы не искать деньги на новые стекла, на выравнивание кузова, на то, чтобы его, блять, заделать. Но уже лучше, чем тогда. Старую машину вовсе можно было бы на металлолом сдать. Спасибо перекупам. Проводит по капоту. Разрыв недалеко, катится вибрацией и жутким грохотом. Серафим снова дёргается.        – Пидоры. – срывается с языка в очередной раз. Рядом кто-то соглашается. Смотрит с сочувствием на новенькую машину, на которой только недавно катался. – Ты хули выполз?        – А ты? – Андрей изгибает бровь. Становится рядом. С ракурса Серафима повреждения видно явно меньше. – В магазин.        – Ну иди. – жмёт плечами.        Андрей не отстаёт. Под руку ведёт, чтобы не стоял в одиночку. Потому что и так со стороны жутко смотрелся, так ещё и при ебаном обстреле. Уже плевать чьи снаряды прилетают, остаётся только надеяться, что они пролетают мимо.        – Нормально тебе? Сказал, блять, сам иди. – выпутывает руку из хватки Андрея. На пустой улице остаются стоять посреди пустой дороги. Глазеть друг на друга.        Месяц назад тут ещё катались машины туда-сюда. Сейчас не катаются. Катаются танки каждую неделю, продавливают гусеницами ямы, будто рвут дорогу, выдавливают ее. Может, когда-то заново начнут ездить машины. Если все закончится. Если тут дорога останется целой или, например, ее решат всё-таки залатать.        Андрей обнимает, сжимает крепко, чтоб не выпутался. Серафим и не пытается - вцепляется в тонкую футболку на плечах Андрея, утыкается в плечо, жмурится, до боли и белых пятен жмурит глаза. Андрей аккуратно ведёт по спине до волос, запутывается во вьющиеся пряди пальцами. Тоже не уехал, потому что был уверен, что все будет в порядке.        А Серафим сказал - война уйдет вместе с зимой. А теперь кажется, что зима вечная. Что у нее не существует конца и больше нет начала, что она была всегда и они родились в ней. В ней же и умрут. Об этом неделю назад так же в плечо выл Андрей. Но не посреди улицы.        Сдали нервы, а с кем ещё не было?        – Может ко мне потом? – уткнулся носом в волосы. Серафим обречённо кивнул. Домой правда не хотелось. И заходить не хотелось никуда. Даже к Андрею.        – А у тебя есть свет? – Андрей тихо смеётся в ответ. Серафим отлипает.        – Какой ты меркантильный. – саркастично хмыкнул. – Нет, а у кого-то он сейчас есть?        В тишине доходят до магазина. Тут начинает ловить сеть лучше. А дальше, к вокзалу, может даже "4G" мобильный словить! Только сейчас смысла от него очень мало. Да и вообще, стоять там не хочется. Пусть и не осталось стекол, ничего не внушает доверия. Раньше был самый безопасный район, а теперь прятаться негде. Некуда бежать.        Андрей, не растерявший аппетит, по царски берет себе пару шоколадок, пачку сигарет и две бутылки воды. Вода стоит, кажется, целую бесконечность. Серафим тоже берет несчастную шоколадку. Последнюю. Может, отнимает чью-то радость. На бутылку воды уже не хватает, Андрей обещает поделиться. Снова что-то разрывается недалеко. Окна грозятся вылететь, трясутся, хуже, чем Серафим в первые дни войны. Хуже, чем Андрей в своей истерике недавно. Приглядываются - натянутая плотно пленка. Продавщица смотрит спокойно. Ждёт, может, что опомнится Серафимка и возьмёт что-то ещё. И снова остаётся в одиночестве.        Подъезд пустой. Воняет сигаретами Андрея, сыростью, после недели дождей и пустотой. Ключ проворачивается в замке. Прислушавшись, Серафим слышит, как соседи Андрея на лестничной клетке кричат друг на друга. Воет ребенок истерикой. Не знает, как живут люди вместе.        На пороге разуваются. После затишья по дороге обратно - очередь из градов. Монотонно вылетают ракеты одна за одной секунд пятнадцать. Далеко. Доходят до гостиной, где переклеены почти полностью малярным вперемешку с обычным скотчем окна - где-то приземляются. Тоже далеко, ещё дальше, чем стреляли. Логично.        – Глеб уехал? – Андрей отсаживается на край, открывает шоколадку. Серафим укладывается к тому на колени.        – Месяц назад ещё. К матери. И мне предлагал.        Андрей задумчиво кивает. Делится шоколадкой, глядя в потолок. За окном грохочет снова. Андрей резко перепуганно дёргается, оборачивается, Серафим за ним. Сердце у первого колотится несчадно.        – Что случилось? – выглядывает в мутное окно, половину которого ещё и не видно. Ничего необычного не происходит - видно небо с лёгким красным оттенком, серую многоэтажку.        – Показалось, что ебнуло.        Андрей рассказывал про фантомные вспышки раньше. Как не мог заснуть ночью. Впечатлительный Серафим сам пару раз словил этот глюк, но со временем прошло. Быстро прошло, говоря прямо. Пару раз уснул под утро и все.        Вместо окон у Андрея дрожали двери. Будто шли волной.        Ещё дальше вечером дали свет. Отпускать Серафима Андрей и не думал, и близко к коридору ну подпускал. Потому что вместе проще. Вместе лучше, и зарядка для телефона найдется, и воды хватит на двоих. Что угодно, главное останься. Чтобы не быть по одному.        – Короче, видел прикол, – Серафим ждал, пока закипит чайник. Андрей перевел заинтересованный взгляд. – Типа, вы чё, готовы променять всю эту хуйню, бомбежки, комендантский, вот эти, блять, прилёты по домам на нормальную жизнь? Вы типа жить будете?        Андрей улыбнулся слабо. Не помнит, как жить нормально и быть уверенным, что ничто не разнесет твой город в пепел. Но никто не привык к такой жизни. Застряли где-то посередине между тем, чтобы принять войну и вдохнуть ее во все лёгкие(а можно ли так? Можно ли принять войну настолько, чтобы даже жить?) и тем, чтобы отвернуться от этого и видеть только мир. Неужели когда-то можно будет не набирать раз за разом номер матери, когда где-то ляжет снаряд, а она либо "абонент занят" либо "абонент недоступен".        Выйти ночью, чтобы не скрутили. Не на выходные. Просто выйти и, может, зайти куда-нибудь. Чтобы не скрутили мордой в пол из-за комендантского.        – Хуевый прикол, знаешь.        – Похуй.        Чайник закипел. Получился тазик теплой воды. Пополам, потому что богатством в виде "по тазику на каждого" - не обладали. Андрей вычерпал больше половины всей собранной на двоих воды, каким-то образом умудрился голову помыть.        С десяти вечера стабильно стреляли. И подряд, и с перерывами. Сейчас - близко, оставляя время для перезарядки. Андрей считал по секундам.        – Свистит. – заключает Серафим, прислушиваясь к тишине. Андрей кивает, хмурится. Щелкает выключателем, выключает свет.        В кухне темнеет, взгляд падает на открытый балкон с такими же переклеенными вдоль и поперек окнами. Противно сербает чай, потом предлагает пойти покурить.        Серафим кивает.        На балконе страшно. Стоять вне дома всегда было страшно. Хочется спрятаться. Не хочется жить в этажке, не хочется жить в частном, хочется просто спрятаться куда-то под землю, ещё живым - в бункер. Чтобы от всего мира за бетоном и железом. Пусть в холоде, но безопасности.        Сигарета одна на двоих. Черт знает, когда все закончится и можно будет стабильно работать. Зато Андрей строчил стихи один за одним. У Серафима не шло совсем, если уж на то пошло. Открывал заметки, листал обречённо и закрывал обратно.        После очередной затяжки Андрей затушил сигарету. Следил за тем, как прокручивает о деревянные перила бычок и как его последний огонек меркнет. Пепельницы нет - окурок летит вниз. Поднимает взгляд. Серафим в глаза смотрит. На губы. Снова в глаза.        – Ну целуй, хули ты, – делает шаг навстречу - Серафим повторяет. Мягко целует, невесомо прикасаясь к плечам, аккуратными движениями поднимая руки к щекам.       Андрей не кусает губы, как делал раньше. Ведёт, но энтузиазма хватает ненадолго. Что-то правда сверкает. Потом грохочет.        Серафим отстраняется, оборачивается и смотрит. Где-то далеко посадка, откуда и сверкнуло последний раз. Значит, там расположились? Удобно им, а? И куда стреляют, раз сначала над домом, потом ему параллельно?       Свет у всех есть. Но никто не включает. Будто если спрятаться, погасить его, то подумают, что здесь никого нет. Не поможет это ничерта.        Перебазировались в спальню, где лечь можно было. Серафима на диване не стелил уже последние два года.        На двуспальной кровати в спальне расположились со слабой яркостью старенького ноутбука ещё студенческих лет. Заканчивалась третья шоколадка, Серафимова. К двум ночи, после очередного "буха" и дребезжания стекол и дверей - снова пропало электричество. Ноутбук моментально вырубился, не чувствуя питания.        – Не судьба видимо. – остаток шоколадки всучил Серафиму, закрывая и пряча ноутбук под кровать. Вставать и перекладывать его на стол не хотелось.       – Все равно такое себе развлечение. – жмёт плечами. Шоколадка возвращается к Андрею.        – Ну не скажи, лучше чем в стену смотреть. – делит шоколад пополам. – Телефон зарядился, не смотрел?       – Та хуй знает, вряд-ли полностью.        Гул градов стал частью колыбельной, которая убаюкивала если не каждую ночь, то через одну. Слава всему, мины над головой не летали.        К трем затихло полностью. Ни улетов, ни прилетов - только дождь начал барабанить по стеклам. На утро будет сыро дома, завтра на улице душно. Окна закрыть нужно будет.        Серафим не спит на подушках - по-хозяйски укладывается на Андрея, приобнимает аккуратно со всей нежностью и трепетом, которые некуда деть.        Слабо слышно гул танков.        Главное развлечения - вместо овец считать танки. Не слышно их полностью, высоковато находятся, зато дорога под боком.        К четырем часам заснул, всё-таки надеясь, что эту ночь военные отстреляли и завтра с Серафимом они снова проснутся.