Живу в твоём море

В таверне было шумно и слишком душно, чтобы капитан мог оставаться там ещё пару часов, но стрелки на циферблате заставляли остаться здесь — слишком рано убегать. Вокруг витал запах чужих тел, не самый приятный аромат работяг и тонкий, едва ощутимый запах вина. В полутьме в самом уголке таверны было уютно и очень тепло, Кэйа мог остаться здесь на всю ночь, и возможно, на всю жизнь, если ему позволят. На круглом столике в ряд стояли три пустые бутылки, маленькие капли алкоголя впитывались в древесину, оставляя мокрые следы, а большую пивную кружку капитан вертел в руках. Он нервничал. Изредка, примерно раз в месяц ему удавалось поговорить со своим любимым барменом немного больше, чем 3 минуты, немного душевнее, чем обычно, немного тише. Сегодня Кэйа был настроен на один из таких разговоров, но он никогда не знал, настроен ли собеседник, оставалось только надеяться, что при виде бармена, тот не вышвырнет за порог. Обычно он шёл навстречу разговорам, однажды даже первый начал диалог, закончил и угостил стаканом сока. Видимо, в тот день хорошее настроение было не только у Кэйи, а может, это была жалость. В любом случае, Кэйа всегда так и считал. Он бы тоже поступил так: только жалость. Только сопереживания. Вечера в небольшом помещении были тёплыми, будто в родном доме, Кейа иногда возвращался в детство в этом месте, он чувствовал себя беззаботно и легко. Все беды утекали, проблемы рассыпались и их уносил свободный ветер. Всё теряло своё значение и мир казался до абсурда простым, смешным и даже немного нелепым. Значения не терял никогда лишь один человек, для которого значения не имел сам капитан. В моменты, когда Дилюк ухмылялся не смешным для него анекдотам, когда смотрел в ледяные глаза, внутри Кэйи вновь и вновь рождалась крохотная крупица надежды, за которую он цеплялся, он взращивал её и грелся как у огня. Кэйа чувствовал себя единственным человеком, который мог смотреть на своего бармена так. Капитан сомневался в том, что чувствует, иногда это было похоже на влюблённость, лёгкую симпатию, вчера чувства жгли горло изнутри, вырывались, словно дикие оголодавшие звери при виде съестного. Выращенные годами молчания и надежд чувства сдерживать было всё сложнее, руки стирались в кровь от натянутых верёвок, они кричали и выли, но страх был выше, сильнее и больше. Страх отказа? Страх ненависти? Страх взаимности. Если мечты сбудутся, если Кэйа будет существовать в любви оставшуюся жизнь, если ранки на руках заживут и шрамов не останется, то он скорее сам сбежит от своего счастья, чем будет греться у этого огня. Воздух стал тяжелее, в голове пульсировала боль, как надоедающая перегоревшая лампа, мигала. Мигрень усилилась, когда Кэйа мелькнули яркие красные волосы у двери и сразу скрылись, он вздрогнул и подорвался, выбежал из помещения и громко вдохнул свежий воздух до предела своих лёгких, холодный поток пролетел по телу, в горле засаднило. Удивлённый бармен обернулся и внимательно смотрел на знакомого. Кэйа прокашлялся и выпрямился, руки не находили себе места: цеплялись за карманы, игрались с звонкими ключами. Шаг вперёд — смелость. Он обернулся и тихо ушёл, склонив голову, наблюдал за движением земли под ногами, спрятался в голове. Дилюк молча наблюдал за удаляющимся силуэтом и не думал. Он давно знал, ещё с детства всё о человеке, который сбежал сейчас, похожий на испуганного зверька. На ночном небе сверкали маленькие звёзды, и белая луна освещала улицы Мондштдта, Дилюк неспешно направился на винокурню. Кэйа с трудом передвигал ноги, они тяжелели, словно бетон, застывали и плотнели. Холодная капля пота скользнула по шее и скрылась за мягким воротником, руки беспорядочно суетились в карманах, пальцы то сжимали тёмную ткань, щупали пояс. Он не мог сосредоточиться на одной точке, глаза резко меняли фокус, прохладная ночь обнимала со спины, забиралась ледяными пальцами под одежду и уползала змеёй в рот, пряталась в желудке. Лёгкие были заполнены колючим воздухом. Кэйа замер, когда чуть было не споткнулся, он оглянулся вокруг: клумбы с цветами, розовые бутончики уже свернулись и напоминали зонты, ровный гладкий камень, статуя Анемо Архонта возносила руки к луне, лицо архонта даже снизу можно было разглядеть, оно было спокойным, похожим на лицо во сне, архонт будто и сейчас вновь чутко дремлет. На этих больших ладонях наверняка было холодно, иногда, в знойные дни смельчаки забирались на них и сидели там, словно птицы Хребта, нашедшие кварц. Кэйа считал глупостью «сидеть на руках бога», птицы вили гнёзда на макушке и плечах, а люди пугали их. После запаха человека птицы скорее всего не возвращались к своим детям, яйца либо замерзали, либо вылуплялись птенцы, но вскоре умирали от голода. Капитан прислушался — немая тишь. Ни одного огонька не было в окнах, все спали в тепле, а у Кэйи в лёгких родились айсберги. Стоило задуматься о побеге от такого желанного разговора, стоило попытаться вернуться, стоило выпить меньше, стоило уйти раньше. Кэйа выдохнул через боль и направился к собору. Витражи, играющие цветами днём, напоминали что-то детское, но церковь была огромная, совсем не детская, лишь песни там были похожи на витражи, они звучали медленно и спокойно, как колыбельная для бога. Поют ли сёстры молитвы для своего архонта, чтобы тот спал веками? Возможно, ведь и сам архонт был похож на ребёнка. Головная боль утихла, всё тело остыло и кажется покрылось тонкой коркой льда. Кэйа лениво поправил прядь, спавшую на нос, пальцы были холодными, было больно. Он всё ещё мог догнать Дилюка, но лишь улыбнулся и направился в штаб. В штабе Фавониус было предостаточно пустых комнат, где можно было остаться, одну из них занял Кэйа. Чёрные коридоры на втором этаже вели к большой комнате с широкой кроватью. Кэйа не помнил ничего больше в этой комнате, единственная вещь, которая имела для него значение там, была кровать: место сна, место спокойствия, место, где никакие чувства не обременяли, никакие эмоции не скрывались. Единственное, чего не хватало пресных ночах — колыбельная сестёр из собора. Альберих прижался щекой к плоской подушке и прикрыл глаза, он смутно видел стену напротив, тумбу и фотографию. Единственная дорогая вещь, которая осталась у него, которую ему позволили оставить с собой. Высокий, сильный, красивый мужчина сидел в широком кресле и улыбался. Его красные волосы раньше так удивляли, ребёнком, Кэйа постоянно искал повод потрогать волосы взрослого, погладить, расчесать. На фотографии они выглядели бледнее, мужчина и сам выглядел намного печальнее. С таким видом, такой позой, он был похож на грозного короля, но капитан знал, будь отец Дилюка самым холодным человеком, самым сухим в чувствах, он бы всё равно играл с детьми на винокурне, всё равно бы рассказывал у камина страшные истории из жизни и успокаивал ночью, когда разум воплощал эти истории во снах. Отец Дилюка всегда был таким, на публике он был прекрасен и так недостижим обычным знакомым и даже близким друзьям и был таким тёплым и нежным дома, был родным. Кэйа ещё долго думал о прошлом, долго грел пальцы дыханием, отвлекаясь от накопленных слёз, которые вот-вот бы потекли. Он заснул в один миг и не видел никаких снов всю ночь или же просто не помнил.

***

Медленно и ровно шагая по тихой тропинке, нынешний хозяин винокурни направлялся домой. Вокруг было так тихо, что собственные мягкие шаги слышались самым громким эхом. Даже светлячков не было. Дилюк постепенно уплывал в своих мыслях всё дальше, но держал дистанцию от мыслей «о Кэйе», это было похоже на море, в котором глубина — самые важные, самые дорогие и непонятные мысли, буйки — граница, за ними чернота и глубина тянули на дно, но там было тепло. У берега вода покрывалась корочкой льда. Дилюк не умел плавать в этом море, он боялся бесконечности за огнями буйков, лишь изредка, держась за тонкие верёвки, он опускался под воду и грелся. Берег с чёрным песком, похожим на пепел и уголь красил ноги в чёрный. Небо над водой и кусочком суши было иным: нежно-розовое с яркими красными пятнами, с белыми полосами и ватными облаками. В этом месте был постоянный рассвет, пробуждение, даже если кроме Дилюка там не было никого живого. Рагнвиндр добрался до дома быстрее, чем обычно, видимо, время в голове совсем разнится с настоящим. Длинные ряды с лозами винограда и пустые столики вокруг большого дома убаюкивали сбившийся с толку разум. Мимо пролетела большая кристальная бабочка, тихо шумя крыльями, осыпала правое плечо серебристой пыльцой. Бармен зашёл внутрь высокого дома, внутри было тепло. Его тело, будто из воска, таяло. Безумно хотелось выпить, а больше — напиться. Дилюк быстро пьянел и был ещё более неактивен, чем в трезвом виде. Иногда, простояв за барной стойкой весь день, его одежда и кожа впитывала запах алкоголя, и голова начинала болеть, ощущения были похожи на простуду. Он выбрал «старшее» вино, как говорил его отец, звонко смеясь от этого слова, затем трепал красную макушку сына. Первый бокал у огня. Плавно и нежно, раскачиваясь в волнах своего моря, Дилюк разжал руку у границы и закрыл глаза перед тем, как его обняли со спины тёплые руки. Знакомый голос шептал на ухо что-то секретное, что-то, чего не смог сказать бармен у таверны, видя запыхавшегося Кэйю. Он повернулся лицом к своей мысли и обнял в ответ, выдыхая весь воздух. Коснувшись мягкого песка на дне, он отпустил свою иллюзию, не боясь. Холодные пальцы прошлись по щеке, заставляя открыть глаза. Рагнвиндр лишь на секунду смог увидеть образ, соль жгла глаза, лишь на мгновение он почувствовал сухую мягкость на своей ладони — поцелуй. Дилюк уснул в кресле перед камином.

***

Бледные занавески, выцветшие от солнца, покачивались, закрывая небольшое окно. Привычка не закрывать окно иногда была приятной, а иногда утренняя дрожь до невозможности злила. Кэйа проснулся раньше солнца. — Уродливые занавески. — подумал он. Короткая белая ткань была мятая и немного грязная, от этого казалось, что это просто тряпка, принадлежность которой мытьё полов, а не завеса окон. Альберих снова вцепился взглядом в фотографию и задумался. Король огня. Вероятно, таким бы и был этот мужчина, его взгляд был пуст, но Кэйа помнил то время, когда Абэ устанавливал фотоаппарат напротив Крепуса, вспышку. Он с Дилюком стоял в стороне на красном мягком ковре с раскрытым ртом и наблюдал, затаив дыхание. Крепус смотрел в камеру, но Кэйа чувствовал его взгляд и на себе, от того на фото глаза короля были неоднозначны. — Отец, — капитан подумал, будь он совершенно незнакомым ребёнком для Крепуса, позволил бы он себя так назвать. Позволил бы хватать себя за рукав, когда было страшно, а разрешил бы ругаться со своим сыном и драться? — Кажется, я не изменился с детства, а ваш сын теперь не различим с вами. — Кэйа разговаривал со старым фото до восхода солнца, пока оранжевый свет не начал слепить глаза. Кэйа зажмурился, маленькая слезинка у края глаза упала на подушку и испарилась, оставляя лишь тёмный след. Вчерашнее вино отозвалось болью в голове, казалось, в трёхкратном количестве к выпитому. Тело ломило изнутри, ещё чуть-чуть и кости заскрипят, затрещат и пойдут трещинами, а затем рассыплются, застревая острыми кусочками в мышцах. От представленного капитан вздрогнул и покривился. Настроение быть с сегодняшним днём совсем пропало, хотелось остаться в постели и уснуть ещё на месяц или год. Не искать встреч, не выдумывать возможные ответы, не знать о бармене. Но Кэйа делал вещи глупее. Город спал, не обращая внимания на будний день — вторник, кроме церкви, пение сестёр было слышно даже здесь, так чётко и громко. Картина длинного зала, множества пустых мест и три ряда девушек в белом, Барбара в первом ряду. Они все пели с закрытыми глазами и улыбались, несколько пожилых людей на самых передних сидениях, сжимая в руках головные уборы и книги, склоняли головы и тихо-тихо шептали молитву. Такое странное место, где пахло свечами и приятным ладаном, было непохоже ни на что. Церкви вызывали непонятные чувства свободы и каплю животного страха, всё, что должно вызывать место, в котором «живёт бог». Помнится, сестра Джиллина сказала: «Дом бога не имеет облика в реальности, поэтому ангелы, спустились к нам с небес и построили лишь подобие. Невозможно передать величие и роскошь обиталища тех, кто не ограничен веком жизни.». Это была цитата из книги, которая лежала на невысокой глиняной подставке перед хором. Кто угодно мог прочесть её, Кэйа как-то отогнул уголок в ней на странице, где говорилось о Великом Бедствии, точности которого он так и не узнал. Альберих помедлил перед мыслью сходить в собор, он задумался о том, кого он мог там встретить. Разноцветные стёклышки изображали красивые картины, привлекая посмотреть поближе, потрогать их пальцами или взглянуть внутрь, как в калейдоскоп. Кэйа бесшумно открыл тяжёлую дверь и зашёл внутрь, прикрывая глаза, готовился слушать заново эту песню. Хор пел ровно и не фальшивил, капитан увидел Барбару рядом с Джилианой в первом ряду. Белые одеяния были так к лицу этому ребёнку, Барбара от этого казалась настоящим ангелом. Альберих сел на самом дальнем ряду с краю, и, закрыв глаза откинулся назад. Ангельская песня ласково гладила лицо и уши, заставляя расслабляться и засыпать. Монотонный звук прервали шаги с эхом каблучка. Кто-то сел рядом и тихо-тихо зашептал. — Я настояла, чтобы сегодня пели именно эту песню. — Девушка смотрела на хор, на одну единственную девушку там и глаза её были спокойны. Она почти не дышала рядом с мужчиной, боясь разбудить того от дрёмы мыслей, но капитан уже давно ждал этой встречи и открыл глаза. — Я не слышал её так давно, спасибо. — Забытая десятилетиями песня вновь воскресла. Это была самая последняя молитва в книге, почти никто не читал её до конца, ибо та была слишком длинна. Три ночи назад Розария прочла эту молитву до конца и настояла, чтобы остальные сёстры выучили её за один день и одну ночь. Кэйа взглянул на знакомую и улыбнулся. Тёмно-бордовые волосы были собраны в невысокую причёску, закреплённую серебряной заколкой. Непривычный вид: белое длинное платье прикрывало лодыжки, а рукава прятали запястья под белым капроном. Девушка безусловно была красива, но не относилась к ангелам, она была похожа на ворона. На чёрного статного и сильного ворона, независимого и доброго. Такая птица сочетала в себе все качества, которыми не обладал этот человек, будь Розария вольной птицей, она бы не стала привязываться к человеку так сильно, она бы не стала вообще смотреть на людей, её бы беспокоил свой голод и, возможно, семья. Но сейчас она была человеком, привязавшимся к другому человеку стальным тросом. И он сдавливал только её, тянул к краю и тяжелел только на её стороне, и она была не против понести муки, если ангел на другом краю будет достаточно далеко от пропасти и трос не коснётся ткани платья. Первые лучи солнца пробивались сквозь стёкла, играя разными цветами, витражи ожили. Синее круглое пятно легло на колено Кэйи и приветливо блеснуло, мужчина поднял взгляд на стеклянную картину и его лицо окрасилось всевозможными цветами. Он вздохнул и вновь обратил внимание на девушку. Её холодная кожа с бледным синим оттенком на вид была необычайно тепла, когда капитан положил свою ладонь поверх чужой. Жест поддержки и понимания был слишком трогательным для Розарии, слишком много заботы и чувств вложил в него Кэйа. Губы немного приоткрылись, пытаясь сказать что-то, но звук, вылетевший из горла, был больше похож на хрип полуживого. Розария резко прижала свободную ладонь к лицу, стирая слёзы. Вода лилась ручьём и никак не хотела останавливаться. Она тихо и жадно вдыхала воздух, пытаясь унять эмоции. Капитан приобнял девушку и осторожно скрепил её пальцы со своими. На её месте сейчас мог быть и сам Кэйа, но не осмелился бы лить слёзы, зная, что человек, волнующий сердце и мысли стоял в паре десятков метров, пусть и с закрытыми глазами. Не перед страхом и стыдом. Альберих бы не лил слёзы, чтобы сам Дилюк не растрогался и не заплакал. Кэйа легко погладил по спине, надавливая указательным пальцем на позвонки и прижался крепче к подруге. Монахиня замерла, капитан почувствовал её мурашки и новую волну слёз, девушка затряслась в объятиях. Хор заглушил рыдания. Капитан отпустил девушку и начал напевать на ухо монахини. «Мой милый ветер, Мой принц свободы и тепла. В молитвах провожаю вечер, В надеждах чувства твоего крыла. Я вновь болею и реву, Мне счастья не хватает без тебя, О Барбатос, увидь тебя я наяву, От слёз и нежности, любя… Я в крови захлебнусь И птицей белой обернусь…» — Мне счастья не хватает без тебя, о Барбатос, прости меня за муки, что не сумели мои руки вынести. — Розария шёпотом пропела самую последнюю строчку песни. Она сжала ладонь друга и выпрямилась. Кожа была бела как мел, но горяча как магма. — Ради неё ты готова надеть такое платье. — Кэйа сжимал между пальцев приятную ткань. — А ты бы ради него порвал на части ту фотографию? — Кэйа опустил глаза и уставился в пол, не различая цветов и фигур, он задумался. Разорвать на куски вещь, которая буквально была источником жизни ради человека, который имел не меньшую роль, чем чёрно-белая бумажка. Человек, который и был этой жизнью. Конечно, он бы смог разорвать фотографию, сжечь её или просто выбросить, но следом он сделал бы это с собой. — Может быть. — капитан резко встал, и ладонь вырвалась из рук Розарии. Мерными шагами мужчина направился к выходу. Он обернулся у двери, помахав на прощание подруге. Снаружи солнце пригрело сильнее, день медленно стеснял утро. Кэйа остановился на ступеньках и задумался. Действительно ли он смог бы избавиться от фотографии? Капитан нахмурился и тяжело вздохнул. Он соврал девушке. Вдохнув полной грудью горячий воздух, капитан решил вернуться в свою комнату и провести весь день за бумагами, отвлекаясь от себя и всего, что его окружало. На винокурню утро опустилось влажным и прохладным, роса на листьях виноградной лозы сверкала как драгоценные кольца под солнечным светом. Сонный Дилюк медленно поднялся с кресла и потянулся. Всё тело ныло, спина отозвалась резкой острой болью, прохрустев позвонками. Бармен поднялся наверх, не в силах начинать рабочий день, рухнул на застеленную кровать и вновь уснул. Вместе с хозяином спала вся территория винокурни. Горничные медленно двигались и шептались, старик Таннер бережно ухаживал за виноградом. Жизнь в этом месте замедлилась.