Сердце не на месте

      Марк не знает, что с собой делать. Практически каждый день в буквальном смысле начинается с того, что по пути на кухню он успевает перебрать все те переломные моменты в жизни, когда всё могло пойти по-другому: если бы он согласился на контракт с лейблом; другая аранжировка песни точно сделала бы её хитом; намекни он на себя в «Маске» вокально — мог бы пройти дальше; Юля… Марк бесконечное количество раз был готов пытать себя за соглашение поехать тогда с уже бывшими на тот момент фабрикантами в небольшое путешествие. Тишман уже тогда понимал, не зная толком, как давно это происходит с ним, что ему хочется проводить больше времени с этими далеко не чужими людьми, конкретно — с одной девушкой, которая не переставала его удивлять порой. Не по годам она мудрая, всё чувствующая и его насквозь видящая, что иногда даже до мурашек — от её касаний мужчина испытывал спрятанное поглубже в коридорах и уголках своей души чувство. Оно выходило наружу, но дозированно — вот и причина всего искусства: лёгкое ранение грустью, и Марк снова ищет листок бумаги и что-то пишущее, чтобы не потерять мысли.       Но перспектива целый месяц быть рядом с Паршутой вызывала риск сметения этих рамок. Марк наивно полагал, что в этот раз сдержится и сумеет вовремя остановиться, а пока позволял себе несколько раз в день разглядывать их общие фотографии и тайком наблюдать за ней со стороны, пока Рита увлекала её в какое-то занятие. Всё чаще перед сном он представлял её — туманный образ никак не уходил из воображения, а Марк и не прогонял. Он делал всё, чтобы быть рядом, и Юля с её дружелюбием, общительностью и дружескими узами, их связывающими, не сопротивлялась. За пару часов до отъезда они сидели на берегу, выкидывая в океан мелкую гальку, пытаясь друг друга переиграть. Паршута в свои двадцать с совсем небольшим лет точно знала, что имеет большое будущее: с её слов, это единственное, чему она верит в отношении себя. Марк улыбается, отворачивается и встречает глазами закатное пылающее солнце, опускающееся в холодные океанские воды, и знает прекрасно, что момент сейчас идеальный, да только он не настолько глуп, чтобы сказать за час до поездки в аэропорт: он уверен, что подберёт момент там, в Москве, без лишней спешки.       Его сердце, окутанное хранившимися в его дебрях и скрывающимися там чувствами, покрывается корочкой трескающегося и вонзающегося туда льда, когда Юля говорит, что в Америку она поедет не просто мир посмотреть — там есть человек, ради которого она готова на всё. Тишман сжимает в кулаке ткань шортов и пытается понять, куда же именно упало сейчас его сердце, пока Паршута, всматривающаяся в последние отблески заката, добивает его планами на посещение Родины в самых редких случаях. Она улавливает в Марке перемену и замолкает, но разум, увлечённый одним лишь человеком, притупляет способность читать других. Она без памяти влюблена в своего, как она надеялась, будущего как минимум мужа, и благодарила судьбу за удивительного друга, с которым они на одном уровне почти во всём.       Тишман встаёт, смаргивает пелену с глаз, отворачиваясь от девушки, и подаёт Юле руку, помогая встать, а потом убирает обе в карманы, потому что касаться её с мыслью, что на большее он не имеет права, было невыносимо. Почти всю оставшуюся дорогу до отеля они молчат — Марк смеётся невпопад, непохожими на свои отрывистыми жестами сопровождает какие-то свои сумбурные мысли, тоже непривычно короткие. Паршута не может не заметить, что с другом происходит что-то странное, но благоразумно решает не спрашивать, не желая задевать его и выводить на причиняющий боль разговор — видимо, что-то очень личное, наболевшее.       Марка не спрашивал никто — она уезжает в США, коротко попрощавшись с ним за день до отъезда и обещая когда-нибудь ещё прилететь, а он невидящим взглядом словно в последний раз выговаривает эти три слова, в которые сам не хочет верить: так старается убедить себя, что сильно выдумал. Юля исчезает из его жизни со временем почти бесследно — ни звонков, ни СМС. Сердце ноет, когда он слышит её голос по радио, но время может исцелять, если читать инструкцию по применению. Тишман уже это проходил, но чтобы так плохо помогало — впервые в жизни.       А спустя несколько лет она возвращается. Марк не может узнать ту девушку, с которой он сидел тогда на берегу, которую обнимал на прощание и нередко вспоминал. Юля прошла через ад и теперь в его тисках: он её преследует, не отпускает. Марку она говорит, что он никогда в жизни не сможет этого понять, а он и не смеет с этим не согласиться, как и не смеет думать о чём-то, кроме как помочь ей оправиться настолько, насколько возможно; как только он осмеливается дать себе шанс — жизнь отвешивает ему очередную оплеуху, преподавая ещё один урок. На этот раз Юля рядом, а не где-то за океаном, с человеком, который относится к ней совсем по-иному, но Марку от этого ничуть не легче: петь слова о любви, глядя ей в глаза, — иногда отдельная пытка.       Но Тишман смело мог причислять себя к мазохистам. Проходит не один год, прежде чем он смиряется окончательно и по-настоящему с ней дружит. Они снова врываются друг другу в жизни, только на порядок старше, переломленные и заново собранные изнутри оба, смотрящие на жизнь с прищуром через призму реализма, скудно приправленного мечтаниями. Но даже в этих обстоятельствах, когда Тишман уже усвоил урок, он не справляется снова: даже скрытые за горечью расставаний с другими женщинами, зарытые воспоминания и чувства находят путь обратно. Марк ощущает себя беспомощным и правда сделать ничего не может, и Юля это сразу видит даже под слоем самых разнообразных шуток, отговорок и прочей ерунды, в которую обычно он умел заставить поверить любого, кроме неё. За столько лет Юля, конечно, научилась видеть людей, но Тишмана читать ей хочется осознанно. Он словно та книга на верхней полке, достать которую всё не решаешься по ряду самых разных причин, но когда добираешься — есть внутри что-то непередаваемое. Юля боялась обжечь его и самой оставить ещё одну рану на уставшем болеть сердце. С Марком просто хорошо так, как сейчас — друг, опора, просто кто-то, для кого название не придумали, но он определённо намного ближе, чем остальные друзья. Видеть перемены в нём легко, определить сторону — сложнее, но в её силах постараться ему помочь. Она пытается не давать ему уходить в себя, потому что боится, что однажды он там непременно заблудится, а выход к свету найти не сможет. Юля просто не сопротивляется внутреннему порыву, который уже достиг такой силы, что выстоять тяжело любому.       Они всё чаще стали собираться вместе под каким угодно предлогом. Юля сменила спортзал, и теперь у них есть отличная возможность заниматься спортом вместе, что они и делают практически каждый день. Марк — словно не очень исправная лампочка, работающая с перебоями: сначала глаза светятся от переполняющей радости, улыбка озаряет сияющее лицо, а через несколько минут он слегка поникший, притихший и чем-то обременённый. Марк — прекрасный актёр, но ей врать совсем не умеет. Его попытки сделать это сейчас успехом не увенчались: сухое «просто подустал и задумался» ничуть не убеждали Юлю. Она знает, что он непременно расскажет ей, если понадобится, но очень боится, что будет слишком поздно, да и то, о чём он молчит, очень сильно гложет его; несмотря на это, Тишман всё равно будет прятать причину. Паршута возьмёт всё в свои руки — невыносимо смотреть и бездействовать.       Они едут по домам уже вечером. Марк всегда завозит её первой, они все обсуждения заливают чаем и согревают им не только тела. Тишман и в этот раз молча свернул в сторону её дома, ничего не спрашивая: он словно чувствует, что если начать говорить, то она непременно спросит именно об этом.       — Что у тебя произошло? — Юля видит, как он быстро поворачивается к ней и уже готов что-то произнести — она уверена, это окажется «ничего, а что?», и поэтому опережает: — Только не ври, пожалуйста. У тебя не получается. Марк, пожалуйста. Слышишь?       — Как так выходит, что ты одна всё видишь насквозь? — на губах Тишмана усмешка, но совсем беззлобная: он снова оказывается в безвыходной ситуации. — Я даже не могу понять, как тебе это объяснить.       — Ты же знаешь, что я приму так, как есть. И никогда не стану осуждать, — Юля зачем-то излагает давно известный обоим факт.       — Знаю. Только я не знаю, как сказать, что дело в тебе, Юль, — он поворачивает в ближайший переулок. — Давай выйдем, прошу, так легче.       Половину внимания и правда забирает дорога. Марк один из самых осторожных водителей, с которыми Юле доводилось находиться в пути. Она буквально вылетает из автомобиля, чувствуя отчего-то дрожь в коленях и отсутствие кислорода в лёгких. Марк описывает полукруг возле капота и замирает напротив неё, пряча руки в карманы и сжимая их: все слова вылетели из головы вмиг, но он слишком давно знает, что чувствует, поэтому собрать их заново воедино не составляет большого труда.       — Ты только не подумай, что обидела меня чем-то. За все годы ты не сделала ничего плохого, ни в чём не виновата. Я… — Марк запустил ладонь себе в волосы, слегка их взъерошивая. — Виноват тут только я.       — Скажи, в чём дело. Пожалуйста, — блеск Юлиных глаз выдаёт её искренне беспокойство: она старается дышать глубже, но от множества разных картинок в голове, которые складываются воедино, она теряется и цепляется за единственное самое точное — она хочет помочь. — Что я могу сделать? Что угодно, только не молчи, не уходи от ответа.       Юля хочет добавить, что на это безумно больно смотреть: человек, который занимает особенное место в сердце, мучается, а она без понятия, как ему помочь. К Марку она всегда относилась иначе и только недавно поняла, в чём всегда крылась причина: с самого начала их дружбы, наверное, и потом, когда Юля называла его самым близким другом. Улыбка сползала с лица, когда при одном только взгляде на него она понимала, насколько сильно опоздала, сколько упустила и потеряла, но сколько и приобрела за это время.       Марк видит, что Юля что-то вспоминает. Замечает её беспокойство. В сумраке ночи не видно, но цвет её глаз он выучил давно: сейчас зима, поэтому они приобрели зеленоватый оттенок.       — Всегда была ты, Юль. И будешь. После стольких-то лет. Я сам вовремя не опомнился, сам опоздал и сам не могу ничего с этим сделать, — он судорожно вздыхает, но не продолжить не смеет: — Если мы отдалимся, я приму, пойму. Надеюсь, выдержу.       Юля замирает, потому что грудную клетку сдавливает до невозможности ни вздохнуть, ни выдохнуть. Марк видит, что она не отводит от него взгляд. Ну, конечно, он её шокировал: не каждый день можно услышать от лучшего друга такие признания. Ему самому словно дали сделать вдох полной грудью впервые за долгое время, но только один — следующий зависит от Юлиной реакции.       Она резким движением порывается его обнять, прижимается к груди и прячет глаза в его шарфе. Марк достает руки из карманов и тут же закрывает её от ветра. Юля не может подобрать слов, поэтому делает то, что приходит на ум самым первым. Она знает, что эти объятия не те, к которым оба привыкли.       Марк не выпускает её, но всё ещё не знает ровно ничего — либо она поднимет глаза и начнёт извиняться, либо… других сценариев он рассматривать не смел. Он снова замирает, когда Юля выбирается из его объятий и замёрзшими кончиками пальцев мягко касается его щеки, очерчивая скулы, а потом прижимает всю ладонь, неотрывно глядя в глаза. От этого касания у обоих внутри что-то переворачивается — так по-другому, с новыми оттенками ощущается кожа друг друга. Марк блаженной улыбки сдержать не может — уголки губ слегка ползут вверх, а у Юли холодный январь внутри сменяется августом. Она пробегает глазами по каждой черте его лица, пока он неверяще слегка мотает головой, думая развеять наваждение.       — Всегда будешь ты, — добавляет он осипшим полушёпотом, не сопротивляясь порыву поцеловать её ладонь.       Марк убирает Юлину руку и сжимает в своих, не давая больше мёрзнуть покрасневшим пальцам. Поцелуй выходит коротким и смазанным — у неё в лёгких не хватает кислорода для продолжения, а маленькими короткими вдохами быстро набрать не получается. Марк поправляет капюшон на её голове, заправляя туда спутанные ветром волосы, и снова находит её губы и мягко целует, а потом прижимает к себе. Боится отпускать — Юля тогда опять куда-то денется, ему до неё будет не достать, не дотянуться. Через несколько минут оба ёжатся от холодного пронизывающего ветра. Марк обещает остаться у неё подольше и открывает ей дверь, возвращаясь после за руль и выезжая обратно. Едут почти молча, но оба встречаются взглядами и дарят друг другу ставшие такими редкими счастливые улыбки. Каждый думал о своём, но оба одновременно об одном и том же. Марк нашёл выход из безысходности, а Юля больше никогда не позволит ему потеряться.