Ненужные

      Больно.       М-21 закрывает глаза и отворачивает голову, чтобы не видеть, как учёный склоняется над ним, чтобы вколоть очередную дозу боли. Даже не так: он не хотел видеть безразличные глаза мужчины, который ставил над ним очередной опыт.       Холодно.       Холод постоянно преследовал мужчину. В одной больничной ночнушке, да на полу не особо согреешься, особенно в те дни, когда им снова не давали еды. На следующий день важный эксперимент, обязательно натощак. Нельзя.       Истощённые, голодные, мужчины и женщины сбивались в кучки и спали так.       Страшно.       Не умирать, нет. Смерти желали они все, но чёртово обещание... Страшно идти в лабораторию, страшно снова и снова смотреть, как умирают товарищи, страшно видеть блестящие иглы шприцев, несущие только агонию. И иногда — спасительное сумасшествие.       М-21 закрывает глаза и отворачивается. Он слышит, как ему велят смотреть, чтобы все понимали, что он всё ещё в сознании. Веки не слушаются. В следующее мгновение щеку обжигает болью — рука санитара тяжёлая, и по лицу стекает струйка крови.       — Осторожнее, — предупреждает учёный.       — Да, ну, они всё равно — мусор, — презрительно хмыкает санитар. — Никому не нужный мусор, который сдохнет здесь. Чего жалеть?       — Я не про то. Для эксперимента не нужны лишние травмы, — качает головой учёный, — если снова отвернёшься, сдам тебя в утиль.       М-21 молчит. Ответ не нужен. Его просто предупредили.       Мусор.       Они просто никому ненужный мусор.       М-21 невидяще смотрит в стену, но больше не смеет закрывать глаза.       Потому что чёртово обещание.

***

      Больно.       Тао смотрит в монитор, ощущая только головную боль. Он устал. Он три дня уже пытается выполнить задачу и найти сбежавших образцов. У него помимо этого ещё три цели, и на выполнение всех заданий — два дня. Завтра начало. В носу пахнет кровью, и мужчина поспешно отшатывается от стола, чтобы не закапать клавиатуру. Рядом нет ничего, только помятая бутылка с водой и полиэтилен от принесённых кем-то вчера бутербродов. Тао вытирается рукавом.       Холодно.       Помещение не отапливается, а из вещей только штаны и растянутая футболка. Но это самое лучшее место для того, чтобы укрыть хакера. Остальное — мелочи, с которыми он должен уметь справляться. Если не умеешь — умрёшь или пойдёшь в лаборатории. Тао дует в промёрзшие пальцы и пытается согреть во рту ледяную воду.       Завтра. Ему надо успеть закончить до завтра. Да что там кровь?       Кровь горячая. Немного тепла.       Страшно.       Тао никогда не боялся смерти. Что с того, что его однажды разорвёт какой-нибудь монстр? Или их пресловутая доктор Айрис? После смерти не будет ничего: ни боли, ни страха, ни холода, ни ненужных смертей, ради выполнения которых он сам отправляет своих сокомандников. Страшно видеть агонию, пусть даже через монитор. Страшно знать, что он мог — мог! — спасти их, но не спасает. Потому что иначе его не убьют. Отправят обратно в лаборатории и заставят жить. Страдать. Снова и снова.       Снова и снова.       Тао замирает. Цель найдена. Женщина. Худая и бледная, в больничном халате. На руке — татуировка Л-5. Она прижимает к себе сбежавших Л-10 и Л-11.       Дети.       Тао закрывает лицо ледяными руками и беззвучно кричит.       Дети!!!       Им с виду даже десяти нет!       Дверь распахивается, и хакер вздрагивает.       — Цель найдена?       Тао некоторое время смотрит на прижимающихся друг другу беглецов. На их измученные лица, худые тела, дрожащие руки.       — Да, Кранц, скидываю координаты.       Эта женщина, эти дети — они никому не нужны. Никто не будет их спасать.       Как и сам Тао.       Просто пешка в игре Союза.       Тао отключает камеру и закрывает глаза.       Кранц ничего не сказал про кровь, размазанную по лицу.       Потому что, какая разница?

***

      Больно.       Получить пулю в плечо — всегда больно, Такео это знал, но всё равно подставился. Специально, конечно, чтобы противник подошёл, чтобы иметь преимущество. Потому что он умеет стрелять не только из снайперской винтовки. Пистолеты он достаёт ещё быстрее.       Ему нельзя проигрывать. Тейра умрёт, если он проиграет.       Холодно.       Холод в груди, там, где сердце. Он немного тает при виде его сестрёнки. Всё ещё живой, всё ещё улыбающейся. Такео улыбается ей в ответ, шутит и смеётся. И не говорит, что с каждым днём ощущает себя всё более холодным. Словно сердце превращается в кусок льда. Словно он ломает себя, искажает свою сущность. Уничтожает тепло и доброту, насильно превращаясь в то оружие, которое желает видеть Союз.       Страшно.       Страшно проиграть. Не выполнить задание. Страшно, что он придёт к палате, а там не будет никого. Или ещё хуже — пустые глаза родного, но уже чужого человека. Союз точно сделает так, чтобы Тейра никогда не вспомнила его. Такео готов сам умереть, но только не видеть её гибель.       Он смотрит на то, как смеётся Тао, но потом отворачивается и уходит.       Смех.       Неужели этот гениальный дурак не понимает, кто они?       Ненужные.       Никому ненужные.       Тао и Такео встречаются взглядом, и снайпер не выдерживает первым. Теперь он знает, что хакер понимает. Слишком хорошо понимает.       Они просто оружие в руках Союза.

***

      От боли кружится голова, но они пытаются подняться. Пытаются снова продолжить битву, снова встать в строй. Потому что за их спинами бессознательные школьники. Потому что, если они проиграют, эти дети станут такими же, как они.       Мусором, пешками, оружием.       Никем.       Ненужными.       Противник смеётся. Кричит, издевается:       — Зачем вы пытаетесь?! Вы не справитесь со мной! Никому ненужный мусор! Грязь под ногами! Ушли из Союза, и что теперь? Что?!       М-21 сжимает кулаки, но глаза отводит.       Тао чувствует тяжесть в голове — слишком долго использовал силы.       Такео хмурится, молчит.       — Да кому вы нужны? — смеётся противник и выпускает очередную атаку.       Последнюю.       Которая должна была добить, но которая размазывается перед ними по невидимому щиту, от которого веет холодом и смертью.       — Они нужны мне, — раздаётся позади ледяной голос. Тёмная аура заполняет всё вокруг, уничтожает всё живое на многие мили вокруг.       Но обходит их троих стороной.       Все трое опускают оружие. Оно больше не нужно. Потому что Франкенштейн в ярости. Его любимую школу разрушили, его школьников снова похитили, на его сотрудников напали.       Противник, можно сказать, уже мёртв.       — Мне, — менее громко, но не менее твёрдо и холодно произносит Кадис Этрама ди Рейзел, выходя немного вперёд и прожигая противника взглядом.       Тао думает, что если бы можно было убить взглядом, то Рейзел бы добился этого сейчас.       Через несколько минут Франкенштейн подходит к ним, стряхивая с рук насытившееся копьё, окидывает всех троих внимательным взглядом и коротко кивает. Более внимательно смотрит на Тао и Такео и хмурится, видя кровь. Оба знают, что дома их ждёт тщательный осмотр. М-21 прячет разодранную руку за спиной, привычно скрывая свои травмы, но уже знает, что ничего не выйдет. Франкенштейн слишком внимателен.       Он тоже знает, что такое боль, страх и холод.       Он тоже прошёл через всё это прежде, чем нашёл существо, которому он стал нужен.       Интересная у них собралась компания. Они все в какой-то мере одинаковы.       Ненужные. Замечательное дополнение от _Нелюдя_!       Они долго ещё просыпались среди ночи.       От кошмаров. Все прожитые дни в лабораториях, все задания, которые их заставили выполнить — всё это до сих пор аукается им кошмарными снами, от которых кровь стынет в жилах.       От страха. Казалось, что все это сон. Стоит только открыть глаза и вместо потолка тёплого кофейного оттенка их снова встретят белые, почти слепящие, потолки лабораторий.       От памяти, которая преследует их до сих пор.       Никто не знал, что модифицированный проснулся. Не было криков, других звуков, они не позволяли себе даже подняться, только лишь слезы в подушку.       Страх — это слабость, а в Союзе у слабых один удел.       С виду все было не так. Пристойно, с улыбками по утрам, шуточками и дружескими подколами. С готовностью рвать жилы, вывернуться наизнанку за оказанное доверие. Не понимая ещё, не представляя, что такое возможно — они ценны сами по себе. Без доказательств своей полезности.       Поутру снова шутят друг над другом, кто пряча покрасневшие глаза, а кто и демонстративно их не замечая.       — Может стоит как-то притушить их воспоминания? — тихо спросил Франкенштейн, стоя привычно за плечом у Мастера, наблюдающего из окна кабинета за охранниками школы. Им отсюда, сверху, было хорошо видно, как двое ненавязчиво прикрывают третьего, держат в поле зрения, чтобы в любой момент поддержать, прийти на помощь — слишком сильно выбивали из колеи сны-воспоминания. Каждый из них прошёл через это, и не по одному разу.       — Не стоит, — отрицательно мотнул головой ноблесс. — Память, даже такая — это самое ценное что у них есть. Я не стану уподобляться учёным Союза. Они сильные. Они справятся.