Обезбол

Снег летит вверх, подсвеченный жёлтым уличным фонарём. Во внутреннем дворе больницы тихо и безмятежно. Пусто. В ординаторской тоже. Я отрываюсь от окна и заканчиваю с документами. Пора домой. Меня ждут. Мельком смотрю на негатоскоп, пробегаюсь взглядом по сложным переломам. Утром надо будет обсудить Фролова, там без операции не обойтись. — Ой, Глеб Андреич, вы ещё здесь! — В ординаторскую заглядывает молодая врач, бережно прижимая к себе стопку историй болезней. — Уже ухожу, Лидия Пална, уже ухожу. Заработался немного. — Я сдержанно улыбаюсь. Она смущённо прячет сияющие глаза. Ходят сплетни, что я ей нравлюсь. Ходят сплетни, что она наивная дурочка, потому что я занят. Ходят сплетни, что я живу с мужчиной. Мне всё равно, что обо мне говорят коллеги и что они ко мне испытывают. Особенно сейчас. Меня ждут дома. Но всё слегка сложнее, чем в сплетнях. Я прощаюсь с Лидой, но не желаю ей лёгкой смены. Плохая примета. Тем более на улице снегопад и гололедица. Троллейбус долго не едет. На заснеженной остановке со мной за компанию мёрзнет несколько человек. Хохлится подросток в лёгкой парке — будущий пациент пульмонолога. Придерживает воротник шикарной шубы статная дама средних лет. За газетным киоском прячется от ветра пожилой мужчина в старой, но тёплой куртке. Всё почти как тогда. Я так отчётливо помню этот вечер… *** Двери троллейбуса открываются с тихим шипением. Внутри тепло, почти душно и очень уютно после холодной остановки. Людно, хотя уже достаточно поздно. Я рассматриваю росписи и рисунки на заледенелых окнах. Оттаявшие следы маленьких ладошек и даже, кажется, носа. Руки и лицо приятно покалывает после мороза. Я потихоньку расслабляюсь. Закрываю глаза и погружаюсь в мысли о работе. Я люблю свою работу, я люблю делать её хорошо. По многим причинам. Но в основном потому, что она позволяет мне получать удовольствие и при этом не чувствовать себя уродом. — Извините, пожалуйста, пробейте, будьте добры! Щуплый парень в цветастой скандинавской шапке тянет мне талончик. Я бездумно скармливаю клочок бумаги компостеру, возвращаю обратно. Парень бормочет благодарности. Я снова закрываю глаза, но о работе больше не думается. Я медленно таю в троллейбусном тепле, как снег на моих ботинках. — Врача! Есть здесь врач?! Автобус остановите! Попросите водителя… Я нехотя включаюсь. Пожилой мужчина в конце салона держится за грудь, тяжело дышит и корчится от боли. Сердце? Я плечом врезаюсь между каким-то пацаном и дородной дамой. Дама возмущена, пацан — в наушниках. — Я — врач! — разгоняю кудахтающий народ. Ну да, травматолог. Но сейчас-то какая разница? — Сынок, вдохнуть не могу, — жалуется дед. Я быстро замеряю пульс. Учащён, но не то чтобы сильно. — Как болит? Давит, жжёт, ноет, колет? — Колет, сыночек! Как ножом по сердцу! Звучит страшно, но на самом деле это неплохо. — Скорую к остановке вызывайте, — кидаю я в толпу и возвращаюсь к деду. — Куда болит? К спине ближе или в руку? — Ой, сыночек, везде. Ни вздохнуть, ни повернуться. Хорошо. Деду, конечно, надо скататься на кардиограммку. Но с большой вероятностью он — пациент невролога. Я хочу помочь старику поменять положение, но меня вдруг оттесняет парень в смешной шапке. Зачем-то берёт деда за руку. Внук, может? — Молодой че… — заикаюсь я. Он поворачивается и смотрит прямо в меня. — Подождите. Глаза у него почти чёрные. Глубокие, как деревенский колодец, и такие же страшные. Я теряюсь. Троллейбус останавливается, открываются двери. В салон вбегает растерянный водитель. — Скорую вызвал кто?! — Ой, не надо скорую, милок, уже хорошо, уже всё хорошо, — причитает дед, откидываясь на спинку сиденья. — Наверное, защемило что-то. Уж я всех переполошил… Я отвлекаюсь от растерянного водителя и явно очухавшегося старика и ищу глазами парня. Вижу, как он на улице поднимает воротник пальто. Выскакиваю за ним. — Подождите! — повторяю его фразу. *** Дома пахнет хвоей и сандалом. На кухне шуршит чайник, в его комнате звучит музыка для релакса. Он ждёт меня. Он каждый раз меня ждёт, хотя это требует от него немалых усилий. Я торопливо раздеваюсь, мою руки и прокрадываюсь к нему. Он сидит на полу по-турецки, расслабленно положив раскрытые руки на колени, и глубоко дышит. — Прости, закопался на работе, — говорю я и опускаюсь на стул у самых дверей. — Ничего, я сам не так давно закончил. Он открывает глаза. Они даже чернее, чем обычно. В полумраке комнаты они кажутся чёрными дырами. Я хочу спросить, скольких он сегодня принял, но сам себя останавливаю. Потом поговорим. — Будь добр, задуй, пожалуйста, свечи. Задуваю. Он выключает музыку на телефоне. Теперь горит только настольная лампа. Это для меня — чтобы я мог видеть его лицо. — Ты готов? Я всегда готов, мне-то что. — А ты? — Я всегда готов, — криво улыбается он. Закрывает глаза. Глубоко вдыхает и плавно выдыхает. Сжимает кулаки, медленно, по одному заворачивая пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Скрипит зубами, скулы сразу становятся острее, выразительнее. Облизывает губы. Я смотрю завороженно. Так киноманы смотрят новый фильм любимого режиссёра. Не отрываясь, смакуя каждую сцену, каждый кадр. Он опускает голову, но тут же вскидывает снова — чтобы я видел искажённое болью лицо. Я никогда об этом не просил, он сам. Тяжело сглатывает, пытается не потерять ритм дыхания. Светлые волосы липнут ко взмокшему лбу. Жмурится, поджимает губы. Я наслаждаюсь каждым его движением, каждым проявлением боли, каждой реакцией тела. Я видел много боли. Я, можно сказать, ценитель. Гурман. Я и врачом-то стал потому, что ещё в юности понял о себе всё. Я не садист. По крайней мере, я предпочитаю так считать. Мне никогда не доставляло удовольствия причинять боль. Я не люблю делать больно, но я люблю наблюдать боль. Она удивительна: разнообразная, многогранная, искренняя, сложная и простая одновременно. Как жизнь. Я видел много боли. Но его боль — мой любимый десерт. Деликатес. Он тихо мычит и раскачивается из стороны в сторону. Меняет положение, поджимает колени, обхватывает их руками. Тонкие пальцы еле заметно дрожат. Он шумно выдыхает. Какое же это удовольствие. Просто сидеть и смотреть на него. Нет, меня не заводит. Моё наслаждение вообще никак не связано с возбуждением. Это нечто иное. Глубже, тоньше. Мы не спим. Я — гетеро. Он — вроде как асексуал. Я не задумываюсь над тем, кто мы друг другу. Это не имеет значения. Мы просто живём вместе. И иногда я смотрю, как ему больно. Он медленно заваливается на бок, не отпуская коленей, утыкается носом в короткий ворс ковра и глухо в него орёт. Значит, скоро конец. Я не расстроен, даже наоборот. Всё-таки между болью и мучением есть разница. Сегодня он многовато на себя взял. Он мычит и покачивает головой, вытирая о ковёр мокрые от слёз щёки. Замирает. Дышит. Отпустило. Я ухожу заваривать чай. *** На мою просьбу подождать он не реагирует. Кажется, даже немного ускоряет шаг. Но я не дам ему уйти. Мне нужно знать, что это было. Я почти уверен, что у старика межрёберная невралгия. Она не проходит так быстро, так просто. Парень резко сворачивает с дороги и торопится во дворы прямо по снегу. У него высокие ботинки на шнуровке, а у меня всего-то утеплённые кроссовки. Наплевать. Снег облизывает щиколотки, но я упрямо топаю за ним. Он оборачивается один раз, около арки во двор-колодец. Долго смотрит на меня, будто бы смиряется с неизбежным. Ныряет во двор, мешком картошки плюхается на скамью и тут же складывается пополам, обхватив руками живот. Я завороженно смотрю, как он корчится, и не сразу соображаю поинтересоваться: — Вам помочь? Он машет головой так, что цветастая шапка слетает на влажный асфальт. Я поднимаю её, не сводя с него глаз. Он глухо ноет, пряча лицо в сгибе локтя. А потом облегчённо выдыхает. Смотрит на меня. В мрачноватом свете фонаря я вижу, что глаза у него светло-серые. И влажные. Я протягиваю ему шапку, а потом зачем-то сажусь рядом. — Спасибо… коллега, — хмыкает он. — Вы врач? — Ага, анестезиолог. От его сарказма я ненадолго теряюсь. Он рассматривает свои ладони и молчит. Я не верю ни в экстрасенсов, ни в чудесные исцеления. Я даже к остеопатам отношусь с настороженностью. Но я не могу логически объяснить то, что увидел в троллейбусе. — Как вы это делаете? Не вколол же он украдкой деду болеутоляющее. Оно бы не подействовало так быстро. Да и зачем? Народ даже не успел понять, что произошло. А если вколол, то это сейчас что было? Спектакль? — Касанием. Я — обезбол на ножках. — Новокаин, — вырывается у меня ещё до того, как я успеваю осмыслить услышанное. — Никифор, — парирует он. Я киваю. Он странный. Наверное, мне теперь тоже надо представиться? — А я Глеб. Травматолог. Мы снова долго молчим. В доме загораются и гаснут огни. Мимо проходят уставшие после рабочего дня люди. До меня наконец доходит, что он сказал. Он избавляет от боли касанием. Он — обезбол на ножках. Анестезия. Как это работает? Такое вообще бывает? — Я забираю боль себе. И я должен её пережить. Я могу какое-то время придержать её внутри, но рано или поздно она вырывается. Мне нельзя его потерять. Он — чудо. И нет, дело не столько в том, что он в каком-то смысле коллекционер боли. Дело в том, что я вовсе не уверен, что поступал бы так же, будь я на его месте. — Зачем вы это делаете? Он смотрит на меня немного разочарованно, будто я задал очень глупый вопрос. — Потому что я могу. *** Я возвращаюсь с ромашковым чаем. Он сидит на диване, укутавшись в покрывало. Его слегка потряхивает, но в целом он в порядке. Я вручаю ему кружку и сажусь рядом. По привычке кладу пальцы на худое запястье и меряю пульс. Нормально. Он делает глоток, прикрывает глаза и опускает голову мне на плечо. — Скольких ты принял сегодня? — Четверых. Артрит, мигрень, защёмленный нерв и онко. Последний тяжеловато дался. — Ещё бы… Ник, это много. Не увлекайся. Он смотрит с хитрым прищуром. — Тебе же нравится. — Нравится. Но я беспокоюсь о тебе. — Хорошо, — мурчит он. Хорошо, что я беспокоюсь? Хорошо, что мне нравится? Или «хорошо, Глеб, я буду себя беречь»? — Я сегодня вспоминал нашу первую встречу. Он медленно отпивает чай. Молчит. Я тоже делаю глоток. — Почему ты мне доверился? — Ты знаешь, как ты на меня смотришь? — Он не задумывается ни на секунду, будто не отвечает мне, а просто задаёт встречный вопрос на другую тему. — Как? — Будто ты меня искал всю жизнь. Если бы мог хотя бы допустить его существование — может, и искал бы. — Хорошо, что нашёл. — Хорошо, — соглашается он и сползает вниз, укладываясь головой мне на колени. Его больше не трясёт. Я сам не замечаю, как начинаю мягко перебирать его светлые пряди. Дыхание постепенно выравнивается, он засыпает. Я тоже прикрываю глаза.