Гордость и стыдливость \ Pride and shame

      Дазай был лжецом, но очень хитрым.       Каждый раз, когда он обещал себе и тем, кто его слушал, что бросит, он всегда возвращался к началу. Осознание этого преследовало его, вызывало отвращение, заставляло чувствовать себя жалким и слабым. Чертовой зависимостью. Доказательства того, что его разум — это шоу уродов, были разбросаны по всему его телу, куда бы человек ни посмотрел. Глубокие линии на руках, царапины на ногах, ожоги, от веревки на шее, рисунки на бедрах и ляжках.       Он был холстом.       Впервые он попробовал рисовать кухонным ножом, когда ему было всего восемь лет. Если бы вы сейчас спросили его, с чего все началось, он бы не смог вам ответить. Однажды желание боли пронзило его, как озарение, и он тайком убежал в ванную, рисуя одну линию за другой — царапины боли на светлой коже, которая до этого была слишком пустой.       После этого он долгое время не делал этого снова, потому что в этом не было необходимости. Другие люди добавляли на его холст оттенки и детали — синяки, удары, сломанные кости — и тогда Дазай пришел к выводу, что абсолютно презирает боль. Это было неприятное чувство, а когда его было слишком много, оно выходило из-под контроля и превращало его в маниакальное животное. Иногда он не был уверен, хочет ли он, чтобы боль прекратилась или продолжалась, но в конце концов он подсел на нее, как на самый сильный наркотик.       Во второй раз, когда он сам взял в руки нож, ему было одиннадцать. Это был небольшой канцелярский нож, лезвие которого было слегка ржавым и грязным, но мальчик обязательно мыл его и замачивал в спирте перед использованием. То, что начиналось с раза в неделю, вскоре превратилось в раз в день, потом в два раза в день, и в конце концов он потерял счет.       Он начал замечать, что окружающие смотрят на него с ужасом и шепчутся от отвращения при одном только виде его кожи. Именно тогда Дазай понял, что это не прекрасное искусство, а ужасающий провал. Он был ошибкой, которую не должен был видеть никто другой; это было только для его собственных глаз, поскольку он был больным ублюдком, у которого при виде его крови и запёкшейся красной краски вздымалась грудь от удовлетворения.       — Что за безумный ум, — сказал однажды врач, протягивая мальчику бинты, которые со временем стали его маской и защитой от всего мира. Белый цвет слился бы с его кожей и стал бы его броней, частью его самого. Между тем с годами его кровь темнела от греха и похоти, пока не стала черной для его собственных глаз.       Глаза принадлежали ребенку, но его разум принадлежал демону.       Ему стало не хватать места на теле. Проводя канцелярским ножом по старым шрамам, которые стали темно-фиолетовыми, он снова вскрывал их, делал глубже и пускал больше крови, пока не стал виден серый слой жира. Бывали ночи, когда он засыпал с парализованными руками и ногами, а просыпался, раскачиваясь с одной стороны на другую. И все же это было нормально. Это было то, что он заслужил — он заслужил боль и заслужил последствия за то, что возвращался к ней снова и снова, как наркоман, потерявший контроль.       Впервые он попытался завязать после того, как встретил Накахару Чую. Мальчик с яркими, как огонь, волосами, который увидел все, когда я дернул за свои руки во время случайной встречи, обмотанные белым, и предстал перед ним в виде засохшей крови и разорванной кожи.       Ужасное, отвратительное искусство, которое заставило любого здравомыслящего человека думать о Дазае жуткие вещи. Увидев, как его компаньон отшатнулся и бесстыдно уставился на него, Дазай понял, что ему стыдно. Он чувствовал себя незащищенным и осужденным; по какой-то причине какая-то часть его души надеялась, что его новый партнер по работе поймет его или хотя бы попытается понять.       Когда Мори смотрел на его тело, он ничего не чувствовал. Когда незнакомые люди шептались за его спиной, это беспокоило его, но не на личном уровне; и все же, видя, как хорошее настроение Чуи было подавлено обстоятельствами, в которых оказался он сам, он чувствовал себя сломанной куклой. Не помогли ни слова, которые последовали сразу после этого.       — Насколько же ты задолбался…? — гравитационный манипулятор, вероятно, не думал, а сказал что-то из-за высокого напряжения в воздухе и чужого ощущения ситуации. Чуя, вероятно, никогда раньше не имел дела с такими людьми, как Дазай, потому что это было ненормально, — я всегда знал, что ты урод, но думать, что ты настолько безумен…       Урод.       Безумец.       Я всегда знал.       Если бы Дазай не был таким самокритичным, как он, то он, вероятно, позволил бы уколу, который он чувствовал в своем сердце, отразиться на его лице. Однако все, что он сделал, это прижал руки к груди (спрятав их подальше от мира, как ошибку, неудачу, бельмо на глазу) и ушел быстрым шагом, не проронив ни слова, ни объяснения. Он почувствовал, как доверие, которое он выстроил по отношению к Чуе, рухнуло в тот же миг. Его напарник, видимо, слишком поздно понял, что он натворил, поскольку крики и угрозы Дазая вернуться не подействовали на человека, который больше не обращал на него внимания.       В тот же вечер Чуя нашел брюнета в ванной, наполненной ядовито-красной кровью. Видеть собственную кровь всегда радовало мальчика, ведь то, что она была такого же цвета, как и у человека, служило напоминанием о том, что, по крайней мере, физически его тело не проклято.       Чуя ничего не сказал, пока тащил из ледяной воды тело, слишком похожее на труп. Дазай знал, что в данный момент он не представляет собой красивого зрелища (да он никогда им и не был; у него было отвратительное лицо и тело, которое всегда было замаскировано за белыми бинтами). Его кожа была бледной, губы — фиолетовыми, а глаза — тусклыми. Если бы в его конечностях оставалась хоть какая-то сила, он бы боролся с теплом Чуи и удрал, потому что монстров нельзя спасти, их нужно убивать.       Однако его напарник, видимо, думал иначе: он быстро нашел в Гугле, как накладывать швы, после чего принялся неуклюже орудовать иголкой и ниткой. Это было больно, и время от времени Дазай шипел, как бы выражая свои жалобы, которые Чуя игнорировал, просто продолжая работать. Когда он закончил работу, брюнет уже лежал на диване, все еще мокрый и холодный.       — Я не хотел этого говорить, — рыжая голова наконец заговорила. Следующие слова, которые он произнес, казались вынужденными и неискренними, так как они были произнесены сквозь стиснутые зубы и сжатые кулаки, — я не должен был тебя оскорблять. — Наверное, он не сожалел, раз даже не упомянул о том, что жалеет, подумал Дазай. Чуя просто не хотел быть ответственным за чью-то смерть, что было нормальным, случайным желанием.       Именно тогда он решил, что если он совершит самоубийство, то не захочет никому досаждать. Все будет чисто, и никто не узнает об этом даже через несколько дней. Дазай проводил часы напролет, запершись в своей комнате, фантазируя о том, как он собирается это сделать. Он хотел, чтобы это было безболезненно, почти приятно, но в то же время, чтобы он оставался в сознании, чтобы он мог упиваться эйфорией от того, что наконец-то отпустит сосуд, в котором он был пленен.       В течение следующего месяца Чуя очистил его квартиру от всего острого и потребовал, чтобы они жили вместе. Дазай никак не мог понять, почему его напарник — который ненавидел его, испытывал к нему отвращение и даже немного боялся его — добровольно согласился на самоубийство. К счастью, Мори отклонил просьбу и сказал, что если с его Чудо-Демоном что-то случится, то он лично вернет его из глубин Ада, пока его служба не закончится.       Рыжая голова была озадачена смыслом этих слов, но Дазай знал, что все было предельно ясно. Это была угроза — почти как вызов — осмелиться бросить его другому.       Поэтому Дазай некоторое время не пытался, но говорил об этом. Любой, кто общался с самым молодым исполнителем в истории ≪Портовой Мафии≫, знал, что брюнет был увлечен идеей покончить с собой. Выражать свои мысли и чувства, маскируя их под шутки, на которые все только закатывали глаза, было выше его сил. Единственным, кто явно не увлекался ими, был Чуя, но они никогда не говорили об этом.       Пока не заговорили.       Сейчас им было по семнадцать, и Дазай позвонил ему посреди ночи. Это была чистая удача, что гравитационный манипулятор был дома и не спал; он ответил на звонок с горьким чувством на языке. На другой линии его встретила тишина, но, как ни странно, сегодня Чуя чувствовал себя терпеливым, не похожим на себя обычного. Он глубоко вдохнул ноздрями и стал ждать.       — Нак… Чуя, — брюнет в конце концов прошептал, — ты счастливый человек? — вопрос застал его врасплох, но рыжий быстро взял себя в руки. Он больше не был невежественным, испуганным пятнадцатилетним подростком. Теперь он ежедневно разговаривал со своим забинтованным партнером, выучил его загадки и мелодии. Но это не означало, что он знал, как правильно их играть.       — Счастливых людей не бывает, Дазай. Счастье — это эмоция, секунда блаженного чувства в хороший момент, — вот что он предложил. Часть его души ненавидела эти серьезные разговоры, которыми они иногда делились, но в этот раз он позволил этому быть.       — Ну, если ты так говоришь, тогда позволь мне перефразировать мой вопрос. Бывают ли у тебя такие хорошие моменты? — Чуя прикусил нижнюю губу и напрягся. Он чувствовал себя более чем неловко.       — Где ты сейчас находишься, тупица? — спросил он в неудачной попытке сменить тему. Горький смех, раздавшийся с противоположной стороны, не предвещал ничего хорошего.       — Я думаю… — мечтательным тоном произнес Дазай, — у меня был тот момент, когда человек впервые умолял меня убить его. Помнишь? — конечно, Чуя помнил. Это было тогда, когда они были во временном союзе в поисках зацепок для Арахабаки. Он стиснул зубы при воспоминании; абсолютно безумный взгляд его напарника, утопающий в жажде крови, неделями преследовал его сны.       Дазай был действительно болен.       — В другой раз… Мы с тобой закончили миссию и гуляли у моря при полной луне, сияющей в небе. В тот день было холодно, и я дал тебе свое пальто, а поскольку ты такой чертовски маленький, то практически тонул в нем. Но ты все равно держался за него… — Дазай захихикал, но это прозвучало принужденно, — луна сегодня такая же, как в тот день, видишь? — Чуя не смог удержаться от желания откинуть занавеску и посмотреть на ночное небо. Оно было действительно прекрасным; светило почти так же ярко, как солнце, но вместо тепла излучало холод.       Это немного напомнило ему Дазая.       — Это был хороший момент, я бы хотел вернуться в него и остаться там навсегда, — глаза рыжего расширились при этих словах, и он почувствовал, что его рот открылся в шоке. Какой смысл скрывался за этим заявлением? Что пытался донести Дазай? Что он собирался сделать?       — Дазай, где ты? — он попытался снова, но ничего не добился, и тогда его терпение окончательно лопнуло пополам.       — Зачем ты вообще мне позвонил, если собирался только тратить мое время?       Последнее предложение явно было ошибкой, но Чуя снова понял это слишком поздно. Дазай опять открывал свою душу, а он царапал ее там, где было больнее всего. Он не собирался делать это на самом деле — он не был уверен, почему именно так проболтался. Но слишком поздно.       — Прости.       Нет. Не говори так.       Разум Чуи умолял Дазая посмеяться над всем этим и поговорить о чем-нибудь другом, но сейчас был неподходящий момент, чтобы позволить своим эмоциям взять верх. Брюнет был не в том состоянии духа, и ему следовало быть умнее. Он должен был больше слушать и дольше говорить, а не обрывать его.       Заставляя его чувствовать себя помехой.       — У тебя приятный голос. Я хотел его услышать, — Дазай практически дышал в микрофон, и это звучало так тяжело, словно он был измотан до предела (вероятно, так оно и было; он так устал жить и существовать, продвигаться вперед, но старался для окружающих).       — Чертов чудак.       Почему он говорит это? Почему он оскорбляет Дазая сейчас, когда это было явно неправильным поступком? Почему у него возникло внезапное желание мысленно защититься и оттолкнуть брюнета? Заставить его так расстроиться, чтобы он бросил трубку и оставил Чую в покое? Он ведь все равно не собирался ничего делать, Мори дал четкие инструкции, что произойдет, если Дазай осмелится.       — Чуя… У тебя есть хороший момент со мной? Например… Я когда-нибудь… ммм… делал тебя счастливым?       Момент. Единственный, потому что Дазай, вероятно, не верит, что их может быть несколько. Более того, это звучит почти как мольба, молитва, чтобы Чуя сказал, что хотя бы одна хорошая вещь пришла от него в этот мир.       На самом деле, это было правдой. У шляпника было более чем много хороших моментов с Дазаем; каждый раз, когда они ходили в игровой зал, каждый раз, когда они вместе выпивали, каждый раз, когда они сидели на пляже и бросали камни в воду, пытаясь увидеть, кто дальше всех бросит, каждый раз, когда они катались на американских горках, пытаясь сделать самые смешные лица, чтобы камера их засняла, каждый раз, когда Дазай готовил для него вкусную еду, хотя он утверждал всем остальным, что у него это плохо получается.       — Ты так говоришь, как будто в тебе может быть что-то хорошее.       Но он слишком боялся признать, что иногда Дазай был в его жизни как солнце, покрытое кровью и болью, но светившее ярко и согревавшее его. Иногда оно обжигало, как сейчас. Однако Дазаю не нужно было этого знать.       Линия оборвалась. Брюнет повесил трубку, а он был слишком труслив, чтобы перезвонить и проверить, как дела у другого.       Он не покончит с собой. Все остальное не имеет значения. С ним все будет в порядке.       По крайней мере, он пытался убедить себя в этом, когда заползал обратно в свою кровать, пытаясь заснуть. Завтра будет новый день, и Дазай будет таким же, как всегда.       На другой линии Дазаю пришлось с трудом сдержать болезненный вздох, когда он почувствовал резкую боль в груди при этих словах. Его желудок скрутило, а ноги покалывало, но не в приятном смысле. Это было больно. Инстинктивно он прижал колени к себе, продолжая сжимать телефон в одной руке, а другой зарыл голову между ног. И тут его осенила мысль — идея, спасение — и он уже вставал (скорее пополз) к ванной комнате, протягивая руку под раковиной за приклеенным куском ржавого лезвия. Он закатал рукава на запястьях и погрузился в уютное объятие металла на коже.       Резка никогда не приносила удовольствия. Это было чертовски больно.       Но когда кровь вытекала и заливала чистый пол в ванной, его мысли затихали и немели. Но он слишком быстро оправился, и ему снова понадобилось лекарство. И еще раз. Еще. Еще. Глубже. Сделай это снова. Недостаточно. Почему из одной из них не текла кровь? Повтори. Теперь они должны совпасть на другой руке. Ах. Он сделал то, чего не должно было быть. Иди и исправь это. Нет, нет, нет! Боль в груди возвращается. Сделай спокойно! Сделай это снова! Поцарапай ее — разорви на части. Рисуй. Рисуй, как самый страстный художник. Вложи усилия и разочарование в свое творение, научись гордиться и стыдиться его.       Если он собирался быть отвратительным и больным, то, по крайней мере, он должен быть хорош в этом — лучше всех. В конце концов, ничего другого хорошего в нем все равно не было.       Его руки похолодели и онемели, но он не мог пошевелить ими. Он парил. Боль в легких вернулась еще через несколько минут, и, возможно, если бы Дазай был человеком, он позволил бы слезам, скопившимся в уголках его глаз, упасть. Вместо этого он провел рукавом по лицу, скрывая, что слабость была с самого начала.       Когда он снова взглянул на свои запястья, то почувствовал одновременно гордость, разбухшую в груди, и абсолютный ужас, возникший в его сознании. Что подумает о тебе Чуя? Разве ему не будет противно видеть тебя в таком виде? Трезвая часть его мозга кричала ему в ответ, но слишком быстро исчезала.       Нет. Я — лишь часть его жизни.       Я не постоянная часть его истории.       Просто трагедия в начале, которая сделает его сильнее.

~~~

      — Ах. Что же мне делать с тобой, Дазай-кун, — при этих словах его глаза мгновенно открылись, и он обнаружил себя в постели с Мори рядом, — я же говорил тебе, что ты еще не можешь умереть. Зачем ты это сделал?       — Я не пытался умереть… Это не то, что вы думаете, — его голос звучал слабо и жалко; это заставило его задуматься, как долго он спал.       — Тогда что случилось? — он не знал, что сказать, чтобы не дать своему Боссу «неправильный ответ». Но Мори все равно узнает, если он солжет. Дазай, может, и умел надевать маску, но перед доктором он всегда чувствовал себя незащищенным, несмотря ни на что.       — Голоса стали слишком громкими, — это было все, что он мог предложить, но они оба обменялись молчанием понимания. Как бы он ни презирал Мори, он всегда знал, что доктор был ближе всех к пониманию того, как функционирует его разум. Ни разу его не назвали «уродом» или «ненормальным». Конечно, часто звучали слова «демон» и «нечеловек», но он не слишком возражал против них.       — В следующий раз, когда голоса будут слишком громкими, ты должен прийти ко мне, — воздух в комнате стал ледяным, и Дазай почувствовал, что его сердце почти остановилось. Он подумал, что Мори уже смирился с этим, — я заставлю их превратиться в статику. Все исчезнет.       Это было не предложение. Это был приказ. Каким-то образом Дазаю удалось снова привлечь его интерес. Или Мори всегда ждал подобной ситуации, чтобы прояснить свои намерения? Брюнет почувствовал тошноту в животе.       Самое ужасное, что он послушался команды, как собака. На следующей неделе он уже стоял у двери мужчины с пустым выражением лица. Его мозг отказывался обрабатывать и анализировать тошнотворную ухмылку, появившуюся на лице Мори, и указания на то, что будет дальше. Он позволил своему разуму ускользнуть, пока его превращали в тряпичную куклу для издевательств и пыток. С каждым щелчком ногтя, треском кости, скальпелем по бедру он уплывал все дальше и дальше.       Это продолжалось месяцами, даже когда ему исполнилось восемнадцать, но не прекращалось.       В какой-то момент он понял, что ненавидит это. Ему стали сниться кошмары об этом человеке. Уже не имело значения, пришел Дазай по своей воле или нет. Иногда — довольно часто — он получал короткое сообщение от своего босса, которое требовало его присутствия. Мори явно получал от этого удовольствие. Весь гнев и разочарование отпечатались на коже брюнета, как будто все, что было не так в жизни доктора, было его виной.       Когда все становилось слишком тяжело, Дазай чувствовал себя ребенком, которому хотелось плакать, кричать, убегать и звать на помощь. Маленький мальчик, который нуждался в утешении, уверенности — в чем угодно, лишь бы не потерять опору.       — Что это значит…? — женский голос заставил Мори удивленно моргнуть и обернуться. Кое стояла там с широко раскрытыми глазами, быстрым взглядом сканируя тело Дазая. Они никогда не были близки, ведь она взяла под свое крыло Чую, а не Дазая, но в тот момент отчаяние в его глазах, когда он просил ее спасти его, царапнуло ее сердце.       В этот момент Дазай — Чудо-Демон, забравший множество жизней и замучивший множество заложников, выглядел таким юным. В прошлом Кое недолюбливала мальчика, считала его опасным (а судя по рассказам Чуи, это только усиливало ее неприязнь), но в тот момент ее мнение о нем перевернулось с ног на голову.       — Кое-кун, я сейчас немного занят. Или это что-то срочное? — Мори сказал это спокойным тоном, не испытывая ни малейшего страха или дискомфорта от того, что она вошла на один из их «сеансов».       Ее глаза встретились с глазами Дазая, и она почувствовала, что ее дыхание застыло в горле. Ей казалось, что прошли годы, пока она пыталась принять решение, что делать. Но в конце концов стало ясно, что произойдет дальше. Женщина прикусила внутреннюю сторону щеки и сказала.       — Нет, это не так. Поговори со мной, когда закончишь. Не затягивай, — у нее сжалось сердце от того, как Дазай смотрел на нее. Она никогда не видела, чтобы он проявлял столько эмоций за все годы, что она его знала, так что это, должно быть, было очень плохо. Он выглядел потерянным, испуганным, а главное — обманутым.       Как только она закрыла дверь, то сразу же услышала громкий болезненный вздох и крик, сопровождаемый толчками ног, которые, как она поняла, принадлежали Дазаю. Ее рука сжимала дверную ручку, когда она слушала отвратительные вещи, которые Мори шептал своему младшему исполнительню, в то время как все, что она слышала в ответ от другого, было агонистическое хныканье. Но ее поразило, что ни разу Дазай не попросил доктора остановиться и ничего не сказал в ответ.       — Ты думал, что Кое-кун вытащит тебя отсюда? — при упоминании своего имени она почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь, — ей лучше знать, Дазай-кун. В конце концов, пока у меня есть ты, как моя кукла, мне не нужно причинять боль кому-то еще. Зная это… Как ты думаешь, тебе кто-нибудь поможет?       И на этом она поняла, что не может больше слушать.       Через некоторое время она написала Мори, что они поговорят в другой день, так как у нее есть задание. Доктор прочитал его, но ничего не ответил.       Она шла по коридору гораздо быстрее, чем ее обычный гламурный темп. Хотя выражение ее лица было спокойным и собранным, ее мысли неслись вскачь. Она чувствовала себя виноватой, и внутреннее отвращение усилилось, когда час спустя она увидела бесцельно хромающего по одному из коридоров человека. Дазай был высоким ребенком, но со спиной, наклоненной вперед, и неуклюжими руками, обнимающими себя, он казался таким маленьким и уязвимым.       — Дазай, — позвала она, и брюнет остановил движение, но не обернулся, — иди сюда, — он по-прежнему не двигался и не признавал ее, — Даз… — когда она собиралась повторить еще раз, беспокоясь, что, возможно, другой ее не слышит, он заговорил.       — Если вы делаете это только для того, чтобы почувствовать себя лучшим человеком, то не стоит беспокоиться, — Кое почувствовала, как дрогнули ее пальцы. Его голос был таким хриплым и тихим, в нем не было той громкости и энтузиазма, которые она обычно слышала за километры, когда говорил другой. Значит, все всегда было лишь игрой — притворством.       В следующую секунду он обернулся, и она почувствовала, что бледнеет. Кровь текла у него из носа, из губ, заливала видимый глаз, пачкала концы его локонов — какая-то часть ее удивлялась, как он вообще стоит и говорит с таким самообладанием.       — Заботьтесь о Чуе. Даже когда он станет старше, присматривай за ним. Он… не должен быть вовлечен в эти дела.       Сердце Кое болело, но она лишь кивнула, глядя, как он уходит. Какая-то часть ее души кричала, что она должна остановить его, привести в свой дом, вылечить его раны и извиниться за то, что так долго не замечала его. Но она лишь стояла и смотрела, как он уходит.       Когда она услышала новость о том, что Дазай сбежал от Мафии, она выдохнула с облегчением.       Чуя жаловался, плакал и проклинал своего (бывшего) партнера несколько недель без конца, но это была небольшая цена за то, что брюнет наконец-то вырвался из лап хищника. Кое была полна решимости сдержать обещание, данное Дазаю, и каждую ночь успокаивала Чую, что он ни в чем не виноват и что с брюнетом все будет хорошо.       В течение двух лет, которые Дазай провел в подполье, ему казалось, что мир превратился в Ад.       Абсолютно ничто не приносило ему ни комфорта, ни счастья. Его повседневная одежда состояла из черных джинсов, которые свободно болтались на его костлявых ногах, и оверсайз толстовки большого размера, которую он стирал раз в две недели. В какой-то момент женщина, работавшая в местной аптеке, запомнила, что именно просит Дазай. Как только его фигура заходила в магазин, она уже начинала сканировать рулоны бинтов с антисептиками и перекисью. Без его просьбы она также добавила полоски для закрытия ран и бруфен бесплатно.       — Спасибо, — пробормотал он, не зная, что сказать, и должен ли он вообще что-то говорить. Но ведь так поступают хорошие люди, не так ли? Они благодарят других, когда получают подарок (в данном случае это больше походило на благотворительное пожертвование, но он не собирался заострять на этом внимание).       Женщина нахмурила брови, — вы слишком молоды для этого… — сказала она, и все, что он смог сделать, это натянуть улыбку.       — Да. Но миру на это наплевать, не так ли? — он весело покачал головой и вышел оттуда, решив никогда больше не возвращаться в это место.       Месяц спустя он понял, что эта женщина, должно быть, решила, что он окончательно перегнул палку и умер. Возможно, это было бы лучшим решением для его цирковой жизни. В этот момент все вокруг него казалось смешным даже ему самому. Чтобы успокоить свой разум, он написал новую линию. Добавил больше цвета в свои работы, которые стали становиться белыми, синими и фиолетовыми.       В течение двух лет Дазай не смотрелся в зеркала.       А потом он переехал в общежитие Агентства, и первое, что он увидел, было его отражение, смотрящее на него.       Он почти не мог узнать человека, стоящего перед его взглядом. Его волосы отросли длиннее, чем он помнил, лицо напоминало ходячий скелет, губы были сухими и разорванными — черт. Никто не собирался задерживать его на новой работе, если он не предпримет что-нибудь с этим. Той же ночью он искал, как подстричь волосы, но ничего не придумал, и, к своему ужасу, он снова погрузился в воспоминания о том, как Мори подравнивал ему концы. Он повторил все действия и движения, пока не остался доволен.       Когда он появился на следующий день, Фукудзава сразу же заметил перемену в поведении и внешнем виде своего нового подчиненного. Выглядел он лучше, но ему и Ранпо было больно смотреть на то, каким насильственным было все это действо. И все же остальные верили в эту клоунаду и шли на поводу, как ни в чем не бывало. Потребовалось время, но в конце концов даже двое старших купились на фальшивые улыбки и шутки.       Дазай резал по утрам (сразу после холодного душа, который помогал ему проснуться и очистить старые раны), во время обеденного перерыва (запираясь в кабинке и говоря всем, что идет поесть), под столом (когда все были слишком заняты своей работой, чтобы обращать на него внимание), после споров (потому что чувство вины и стыда поглощало его до такой степени, что он должен причинить себе боль за то, что до конца подвел Одасаку), когда приходил домой (используя боль как награду и наказание за то, что прожил еще один день).       Пока он не понял, что этого недостаточно.       Однажды ночью его мысли и голоса стали настолько громкими, что он со всей силы откинул голову назад и ударился ею о стену с такой силой, что все вокруг закружилось и помутнело. Но это не заставило его мозг затихнуть — это было ни в какое сравнение с тем местом, куда его приводил Мори — поэтому он повторял это снова и снова.       Заткнись! Заткнись! Заткнись!       Но это не проходило, и все, что он мог сделать, это испустить громкий, взволнованный крик разочарования, хватаясь за свои локоны и стискивая зубы. Он чувствовал себя маленьким ребенком, который вот-вот закатит истерику из-за того, что не получил в магазине то, что хотел.       С его мозгом было так трудно жить.       На следующий день он без раздумий бросился через мост в реку, но его вытащил ребенок с белоснежными волосами и золотыми глазами.       Проходили месяцы, и хотя он продолжал пытаться умереть, никто не воспринимал его всерьез, и это причиняло боль. Даже парень Ацуши, который, как он думал, мог бы посмотреть на него с другой стороны, в конце концов присоединился к остальным, высмеивая брюнета и его «наклонности».       — Просто господин Дазай такой, — оборотень объяснил обеспокоенному гражданскому, который уведомил мальчика о том, что его наставник слоняется по крыше и говорит, что спрыгнет. Порез.       — Если это просто Дазай и его попытки самоубийства, то не беспокойте меня. Я сейчас пытаюсь работать, — Куникида однажды агрессивно сказал кому-то по телефону, не подозревая, что брюнет слышит его совершенно отчетливо. Порез.       — Никаких обезболивающих для тебя. А теперь проваливай из моего офиса, антиодаренный, — Йосано выгнала его из лазарета после того, как он попросил у нее что-нибудь — что угодно — чтобы облегчить боль в костях и суставах. Порез.       — Он достаточно умен, чтобы справиться сам, так зачем тратить время? — Ранпо спросили, почему никто не решил спасти Дазая, когда его похитила ≪Портовая Мафия≫, и это был ответ, который он дал Харуно. Порез.       К концу представления воспоминаний Дазай задыхался и дрожал. Он довольно жалко заперся в туалете Агентства, достал свое секретную подвеску с маленьким лезвием и разрезал себя. Только покончив со своим искусством, он понял, что не взял с собой необходимые средства. Он только вздохнул из-за досады, выходя из кабинки и хватая горсть салфеток, чтобы вытереть руки после мытья. Вместо этого он прижал их к открытым ранам в надежде остановить кровотечение достаточно быстро, чтобы можно было вернуться к работе.       Бумажные полотенца пропитались кровью немного быстрее, чем обычно. Его рука, державшая пачку салфеток, начала колебаться и дрожать. Он почувствовал холод, и вся его фигура яростно задрожала; даже зубы клацнули. Внезапно в его нутре без всякой причины зародилась тревога. Что ж, если он собирался отключиться, то лучше сделать это в кресле и притвориться, что он просто дремлет. Неуклюже затянув бинты на запястье и закатав рукав (это должно остановить кровотечение, подумал он про себя), Дазай направился обратно в офис.       К счастью, все еще были на обеденном перерыве. Дазай устроился поудобнее на диване. Закрыв глаза, он начал понимать, что ему становится все хуже и хуже. Дыхание стало затрудненным, руки онемели, как и ноги. Когда его охватили смятение и паника, он мгновенно понял, что что-то очень плохо.       Он набрал номер.       — Какого черта тебе нужно, Дазай?! — Куникида практически кричал в трубку, и брюнет нахмурился от громкости.       — Я… я чувствую… я… умираю, — прошептал он; воздух едва достигал его легких. Часть его души надеялась, что его напарник, как никто другой, уловит серьезность ситуации, но все, что он получил, это раздраженный смешок.       — Поздравляю, я полагаю. Не забудь оформить документы, прежде чем уйдешь из жизни, — и на этом линия оборвалась. Дазай потерял контроль над телефоном, когда тот упал на пол. С ворчанием он попытался дотянуться до него, но упал и больно ударился о пол. К его полному шоку, весь рукав бежевого пальто был пропитан кровью.       Неужели он… перерезал вену… случайно? Точно. Сегодня, насколько он помнил, он резал вертикально. Ах, он не хотел этого делать.       Но все равно, такая реакция была слишком сильной. Его тело должно быть в порядке с этим, так почему оно предало его прямо сейчас? Он собирался умереть…? Он действительно умирал? Это… это происходило на самом деле? Это не было сном или фантазией, это было реально?       Было все труднее и труднее держать глаза открытыми, поэтому брюнет сделал себе одолжение и закрыл их, позволив своему телу затихнуть и успокоиться. Возможно, если бы кто-то действительно заботился о нем, он бы пытался бороться за свою жизнь более отчаянно и долго, но у него никого не было.       Правда, среди мертвых у него был Одасаку.       — Дазай-сан? — услышал он чей-то голос.       — Дазай-сан! — голос принадлежал девушке.       — Дазай-сан! Подождите! Я позову на помощь! — она была напугана. Была ли это его вина?       Чем больше он пытался уйти в себя, тем больше звуков доносилось до его сознания: шокированные вздохи и панические крики. Он слышал, как кто-то выкрикивал команды, что делать, а потом его подняли и куда-то понесли. Он чувствовал себя таким тяжелым, как мешок с камнями, в то время как тело, державшее его, было таким теплым.       Прямо как Чуя.       Темнота охватила его и пыталась утопить в глубоком море. Но он чувствовал руки, иглы, ощущения сверху, которые изо всех сил пытались вернуть его обратно. Он хотел крикнуть им, чтобы они оставили его в покое, отпустили и просто оставили его тонуть. Холод моря ощущался как лава в его легких, и все, чего он хотел, — это быть заключенным в глубинах небытия, пока он не умрет. Он чувствовал, как Нет Желанного Человека напевает мелодию, ту в его голове, словно успокаивая его колыбельной.       Какой конец.

~~~

      Он задыхался и проснулся.              Оглядевшись, он понял, что не может распознать окружающую обстановку, но находится в чьей-то постели под толстым теплым одеялом. Оно явно было сделано из дорогого материала, слишком хорошего для таких, как он.       — Дазай? — повернув голову в направлении голоса, брюнет на мгновение убедился, что он, должно быть, умер, потому что не может быть, чтобы Накахара Чуя стоял перед ним с обеспокоенным выражением лица, которое просто не шло ему ни в какой день, — только не говори мне, что ты все еще не в себе… — прошептал он, но через мгновение его глаза расширились, когда Дазай пошевелил губами и произнес.       — Чиби… Что… Случилось? — боже, он был чертовски измотан. Он чувствовал, как энергия уже уходит из его конечностей, и простое дыхание утомляло его.       — Ты говоришь… О боже, ты действительно говоришь, — Чуя уставился на него так, словно у него выросла вторая голова. Дазай в замешательстве склонил голову набок, после чего его бывший партнер прочистил горло и спросил, — ты что-нибудь помнишь?       — Я не помню, но должен сказать, что ты выглядишь уродливее, чем обычно… — брюнет слабо улыбнулся, но, к своему полному шоку, не получил ответной улыбки. Вместо этого Чуя выдохнул с каким-то странным облегчением, — что с тобой…?       — Что с тобой не так?! — рыжая голова схватилась за воротник рубашки Дазая, но изо всех сил старалась не причинить вреда, — ты был не в себе три долбанных дня! Ты бормотал, но ничего не понимал! Ты искал кого-то, но никого не мог узнать! Все были встревожены до смерти! Просто… Какого хрена ты думал?!       — А…? — Дазай медленно моргал глазами, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из того, что произошло, но безуспешно, — я… — он не знал, что сказать, — ну… Теперь я в порядке, так что я с радостью возьму свою…       — Ты, — Чуя прижал указательный палец к груди Дазая, заставив его упасть обратно на подушку с небольшим ворчанием, — ты никуда не пойдешь, слышишь меня, черт возьми? — в голосе мафиози было столько боли и обиды, что детектив просто не мог понять, откуда она исходит.       — Ты что, похитил меня, что ли…? — Дазай раздраженно закатил глаза, — если это так, то не стоит беспокоиться. Они все равно не придут за мной, так что…       — Боже, какой же ты тупой. Самый тупой ублюдок из всех известных на Земле, — Чуя застонал, массируя переносицу, — я не похищал тебя, я заботился о тебе все это время, потому что стоило тебе очнуться в лазарете Агентства, как ты вырывал капельницы и впадал в панику при виде доктора. Я был единственным, кого ты слушал.       — Ты лжешь, — слишком быстро сказал Дазай гораздо более мрачным тоном, — ты говоришь так, как будто я действовал как бешеное животное на чистом инстинкте.       — Именно это я и говорю, — Чуя сократил расстояние между ними, положив одну руку на бедро; ему стало невтерпеж от упрямства детектива.       — Это ты собака, а не я, — Дазай чувствовал, как его охватывает раздражение.       — Ты…! — но он остановил себя, потому что мафиози быстро понял, что его бывший партнер просто пытается вывести его из себя и использовать это как возможность избежать конфликта, — нет.       — Нет?       — Мы собираемся, черт возьми, поговорить, Дазай, — Чуя сказал это мертвенно-серьезным тоном, усаживаясь прямо возле брюнета, который скривился от такой близости и слегка отодвинулся, — я больше не бестолковый подросток, и я знаю твою задницу с пятнадцати лет. В прошлом? Я был чёртовым ссыкуном, который всегда убегал от тебя и от того факта, что у тебя есть борьба. Я думал, что после твоего ухода тебе станет лучше, но это было явно ошибочное предположение.       Детектив чувствовал, как его пальцы загибаются вокруг края одеяла, пока он слушал.       — Тебе всегда приходилось все делать в одиночку. Так больше не будет. Я буду рядом с тобой, — слова Чуи заставили глаза Дазая расшириться от шока. Он не мог поверить своим ушам, — пока тебя не было, я провел исследование… И хотя я все еще не совсем понимаю, я попытаюсь.       — Нет необходимости пытаться понять такого, как я, слизень. Избавь себя от этой головной боли, — брюнет горько усмехнулся, — и перестань делать вид, что тебе не все равно, хотя это явно не так. Теперь я снова в здравом уме, так что можешь высадить меня дома, а я позабочусь о том, чтобы эта ситуация больше никогда не повторилась.       Чуя уставился на своего бывшего напарника так, словно тот был самым тупым человеком на свете. Он хотел крикнуть этому ублюдку, что разве не очевидно, что ему не все равно и он хочет помочь?! Но когда он открыл рот, чтобы заговорить, его осенило, что он никогда не давал брюнету четкого намека на что-то подобное. Слова, которые он всегда бросал в сторону Дазая, должны были жалить и причинять боль, бить по самому слабому месту.       Боже. Он был таким тупицей. Это было последнее, в чем сейчас нуждался его бывший партнер.       — Дазай, — он выдохнул имя другого, как молитву. А теперь начались большие слова — то, что он не сказал бы, даже если бы выпил бутылку вина или виски, но он собирался сказать их трезвым и в абсолютно ясном состоянии ума. Они оба нуждались в этих словах: Чуя — чтобы сказать их, а Дазай — чтобы услышать.       — Мне жаль.       Дазай почувствовал, как его мозг превратился в вату.       Внезапно все стало казаться слишком сложным, и ситуация, в которой он оказался, стала более реальной и грубой. Он был прямо здесь, в настоящем времени, а Чуя извинялся. Никто и никогда в жизни не извинялся перед ним. Это было почти табу, чтобы кто-то говорил такие вещи в его сторону; это казалось неправильным и греховным. Извинения предназначались для людей, а не для демонов.       — Мне жаль, — рыжий повторил и протянул руку, чтобы сжать руку Дазая, который задохнулся от прикосновения, как будто его обожгли. Неужели прикосновения Чуи всегда были горячими, как огонь? Или это он был холоден как лед?       — Прости меня за каждый раз, когда я обращался с тобой как с дерьмом. Черт, — мафиози стыдливо опустил голову, и тогда детектив понял, что он… — я знаю, что извинений в данном случае недостаточно, но, черт возьми, Дазай. Не поступай так со мной. Не сдавайся. Я постараюсь помочь, но только не сдавайся. *Плачь…*       — Чуя? — спросил Дазай, словно хотел убедиться, что это тот самый гравитационный манипулятор, которого он знал все эти годы, потому что это было совсем не похоже на него. Увидев, как рыжий с трудом держится на ногах, как дрожит его тело, Дазай вышел из ступора и протянул руку за шею старшего и притянул его ближе.       При этом жесте Чуя выпустил небольшое ругательство прямо себе под нос, но не отстранился. Нет, было ощущение, что он прижимается ближе и держится за Дазая, потому что казалось, что, когда он отпустит его, детектив ускользнет и больше никогда не вернется.       — Чуя… — прошептал он, — ты оплакиваешь то, чего нет в живых. Глупый маленький чиби, — рука брюнета продолжала гладить волосы шляпника, пытаясь успокоить его, — шшш… Дыши, — следуя инструкциям, Чуя наконец-то смог оправиться от приступа тревоги, который настиг его ни с того ни с сего.       В его голове пронеслись образы, когда он совершенно случайно зашел в Агентство, и его встретил истеричный Дазай, полностью покрытый собственной кровью, с гниющей плотью. Он никогда не видел ничего более ужасающего, чем то, что представляла собой кожа брюнета. И в тот момент все были уверены, что потеряли своего коллегу, друга… партнера.       Так было до тех пор, пока Чуя с силой не прижался к телу Дазая и не выкрикнул его имя так громко, что почти все присутствующие оглохли. Но, по крайней мере, это наконец-то дошло до сознания брюнета, который переместился куда-то, куда никто не мог последовать. С тех пор мафиози работал в режиме автопилота, заботясь о Дазае, как о безжизненном существе, и теперь, когда он наконец-то заговорил с ним, он понял, насколько сломлен человек, стоящий перед ним.       — Вот почему я попросил Кое-сан присмотреть за тобой… Ты слишком хорош для этого. Ты мой хороший момент. Я не хочу запятнать тебя своей тьмой, — в голове Чуи пронеслось множество мыслей, пока он пытался вспомнить, почему эти слова показались ему такими знакомыми. И когда он наконец вспомнил, ему захотелось ударить себя.       — Пожалуйста… — он обхватил лицо детектива, заставляя того посмотреть ему в глаза, — дай жизни еще один шанс. Я знаю, что ты несчастен, но на этот раз все будет по-другому. Ты больше не будешь одинок, несмотря ни на что. Просто… Поверь мне уже, тупица.       Дазай прочертил большим пальцем круги на щеке мафиози, глядя в глубину голубых глаз в поисках лжи, обмана или поступка. Однако он не смог найти ничего из этого. Все, что говорил Чуя, несло в себе силу и отчаяние, и это было искренне. Честно и искренне.       — Хорошо… Но я не буду давать обещаний, которые не смогу выполнить.       "Не жди, что я действительно стану лучше".       — Да, ты слишком жестокий для этого. А теперь приготовься есть, бобовое зернышко.       "С тобой все будет хорошо".

~~~

      Дазай не был уверен, хороший ли это момент, но надеялся, что хороший, потому что на время боль в груди ослабла, и вместо нее ее охватило тепло.