Нежность

      — Леви! — крик разнесся, казалось, по всему кварталу. — Посмотри, как тут красиво!       Леви и отреагировать не успел, когда Ханджи вдруг оказалась рядом и, схватив его за руку, потянула в сторону вечерней набережной. Как только дети свалили на поиски Эрена, у командоров появилась возможность спокойно пройтись вдвоём. Однако это понятие, как оказалось, для каждого означало разное: Аккерман надеялся, что они смогут пройтись в тишине по улочкам Марли, а Ханджи… Ханджи просто с ума сходила от красоты этих мест, от новизны этих зданий и просто от всего, что только попадалось на глаза. Ей хотелось кричать от счастья на всю улицу, на весь двор, да на остров весь! И совсем плевать было на то, что подумают и скажут другие. Пусть хоть недовольно высовываются из окон и ворчат себе под нос!       Зоэ тянет Леви дальше: к мосту, к водной глади, что так красиво переливается в свете луны, к тусклому фонарю в окружении осиротевших насекомых. Она тянет Леви вперёд, как тянула всегда, как привыкла делать с самого начала. И всё ей кажется новым, впервые за долгое время, и она чувствует себя живой. Может, дело в выпитом алкоголе, что одурманил её разум, а может, и в том, что сейчас она, находясь на краю пропасти, спокойно держит за руку вредного Аккермана и ведёт его за собой, наслаждаясь недовольным сопением. С недавних пор Леви перестал спрашивать, куда они идут, как перестал и сопротивляться. Просто покорно шёл и лишь иногда пускал свои необидные замечания.       Вечера здесь были и вправду красивы. Людей на улицах почти не оставалось, лишь иногда проходили мимо влюблённые в себя люди. В Марли, казалось, одиноки были все. Ирония. На Острове, отделённом стенами и страхом, люди любили друг друга до удушения, женились, заводили семьи, решаясь делить между собой скромное жилище и запасы еды. Да и свадьбы играли такие, что едва ли не все жители стен приходили поздравить незнакомцев. На одной из таких однажды побывали и Ханджи с Леви, стоя, правда, отдалённо, с неким вопросом смотря на все эти торжества и улыбки. Командиры своих отрядов, убийцы с нетрясущимися руками, наклонив головы, глядели на жениха и невесту, думая, какого это: быть там? Любить до посинения, целовать вот так бесстрашно на глазах у всех, думать о будущем и детях? Тогда хотелось тоже целоваться, аж губы чесались, но Леви мужественно выстоял, хотя знал и даже чувствовал этот взгляд Ханджи на себе, из-за которого хотелось отбросить все свои маски хладнокровия и просто расцеловать её всю прямо на глазах у детей.       А в Марли… В Марли была свобода. Никаких ограничений в виде стен, спокойное существование и безопасность. Стабильность, много еды, воды, люби всех, кто только тебе улыбнётся. А люди не любили. Ходили молча, угрюмо уткнувшись в воротники длинных пальто, по сторонам даже не оборачиваясь. Знали ли они вообще, что вокруг них такая красота? Такие возможности и счастье? Что они могут ходить — днём или ночью — и не бояться, что стена вновь рухнет наземь, что из образовавшейся дыры появится дымящееся лицо гиганта? Конечно нет. Здесь никто никого не любил просто потому, что знал, что конца быть не может, что их существование не предопределится какими-то стенами. В этом и была ирония и разность двух миров, двух разных Островов и людей, там проживающих. И именно поэтому мужчина, прошедший мимо тусклого фонаря, лишь недовольно отвернулся от неприятного светила, а Ханджи от восторга едва не запищала в голос. Мужчина даже не обратил внимания на тёмный отблеск её очков на тонкой оправе, в то время как Аккерман только и мог, что следить за огнями, в них отражающихся.       Морской воздух ударил в голову, и Зоэ, поддавшись на обманчивую уловку не своей земли, прикрыла оставшийся глаз, подставляя лицо под холодный ветер. Волосы, до этого собранные в аккуратный, к удивлению, хвост, теперь окончательно растрепались, а некоторые пряди и вовсе вылезли из общей массы. Ханджи не раздумывая стянула с макушки тугую резинку, позволяя волосам рассыпаться неуклюжими волнами по плечам. Поток ветра мгновенно подхватил пряди, будто желая унести их за собой. Хотелось раствориться в этом холодном порыве, превратиться в пепел и лететь, лететь так до скончания веков, оседая на лепестках самых красивых цветков, на коре самых старых деревьев.       Зоэ опёрлась руками о каменные бортики моста, наклонилась вперёд, нависая над водой. Было хорошо, очень хорошо. Казалось, ещё одно движение и она полетит вниз нетронутой снежинкой во время морозной метели, кружась, словно балерина во время своего последнего танца на сцене. И она бы смогла, смогла бы отпустить руки, как отпускают дети здесь воздушные шары, только полетела бы не вверх, в неизведанные облака, а вниз, в чернеющие волны, в шумящий в ушах бриз. Смогла бы, если бы не холодные пальцы, мёртвой хваткой обхватившие тонкое женское запястье. Словно цветок на тонком стебле схватить резко рукой; одно движение, и основа — то, что поддерживало этот цветок, — ломается с треском, неся за собой необратимые последствия. В следующую секунду Ханджи разворачивает к себе лицом Аккермана, недовольно сведя брови к переносице.       — Ты что творишь?       Осознание начало медленно возвращаться в голову Ханджи, и та, фокусируя взгляд на Леви, нацепила идиотскую улыбку на губах. Аккерман стоял перед ней весь такой хмурый и недовольный, в своём строгом сером костюме из твида, и был таким, чёрт подери, красивым. Как бы он ни пытался пререкаться, как бы ни закатывал глаза и цокал языком, Ханджи знала и, признаться, очень любила, когда он вот так, пытаясь не показывать, проявлял какую-то обеспокоенность или даже заботу. Леви не первый раз спасал Зоэ из подобных ситуаций, когда она тянула руку к разгорячённой кастрюле на кухне или стояла на краю стены, почти бесстрашно смотря вниз. Аккерман, как какой-то ангел-хранитель, ей богу, оказывался всегда рядом, всегда таким вот образом брал за руку или, в крайнем случае, небольно сжимал запястье, вынуждая посмотреть в его глаза, успокоиться. И Ханджи успокаивалась, чувствуя на себе обеспокоенный взгляд, чувствуя его руки на своей коже. Леви почему-то всегда был рядом. И всегда почему-то очень красивый, даже с этой глубокой морщиной у переносицы.       Аккерман крепко сжимал её запястье, не думая даже о том, что может сделать больно. Такая хрупкая, несмотря на тренированное тело, ранимая и нежная, такая вечно молодая, несмотря на тёмные круги под глазами. Ханджи сейчас смотрела на него своим зияющим чёрным глазом, улыбаясь, как последняя идиотка. В который раз Зоэ решила испробовать его на верность, сравнимую с верностью цепного пса, и снова уплыть в свой наполненный безграничными мечтами мир. Хотела сорваться, но не вышло. Словно она специально наблюдала за реакцией Аккермана, выжидая момент, когда он снова схватится за её запястье и не отпустит, пока не отпустит её саму. Если бы она понимала, какой дурой оказывается в его глазах, наверняка бы и вовсе рассмеялась, с вызовом глядя в лицо.       И сейчас, стоя напротив, она смотрит, совсем не стесняясь того, что стоят они непростительно близко, что держит он её до синяков больно, что позволяет себе до неприличия много. Аккерман понимает, что сдался с потрохами, что Ханджи знает всё, что знать была не должна вовсе. Леви держит её крепко. Так, как держит и себя от того, чтобы высказать всё, что на душе накопилось за это время. А Зоэ улыбается, как самая последняя дура. Улыбается так широко и счастливо, что скулы начинают болеть. Игнорируя тупую боль в руке, совсем не обращая внимания на в конец растрепавшиеся волосы, Ханджи только и может, что улыбаться отчаянно, почти что обречённо и сдерживать рвущийся наружу смех. На языке так и вертится сказанное клоуном сегодня утром «мальчик», но Зоэ сдерживает себя от язвительной шутки и лишь смотрит в эти глаза цвета его костюма.       А он тонул. Тонул в её черноте, в её сумасшедшей улыбке. Он не признался бы никогда, как не сказал бы и себе, что настолько привык к её безумию, что сам потерял в корне рассудок. Ханджи заполонила разум, сделала хмельным даже без рома. Она снилась ему, поджидала за каждым углом. Может, он и вправду с ума сошёл с этой взбалмошной. Сейчас, находясь так близко друг к другу, Аккерман только и мог отметить, что от красоты её задыхается, давясь в приступах аритмии, что красивей ещё не встречал. Перед ним стояла его Ханджи, та самая, что когда-то спасла от падения в бездну своими руками и губами, что когда-то смогла подобраться так близко, что и не вытравишь теперь никакими средствами. И он любит этого человека настолько сильно, что в следующее мгновение, когда она касается губами его губ, едва подавляет в себе тихий тяжёлый вздох.       Она целовала его в губы так, словно они делали это каждый раз, словно вечера их только и проходили за подобными занятиями. Губы её были мягкими, с приятным привкусом вишни недавно купленной помады. Словно подростки, взрослые, избитые до кровавого кашля, стояли в свете фонаря и целовали друг друга самозабвенно, совсем забыв о том, что кто-то их увидеть сможет. Дышать становилось труднее. Может, и вправду весь воздух выкачали из лёгких, выдавили тёплыми руками вовсе не специально. Ветер трепал её волосы, разнося их в разные стороны, пока он, теперь уже положив ладони на впалые щёки, ловил её губы своими, целуя, целуя, целуя. Никто из них не знал, что это было: навеянный слабостью порыв, минутное помутнение или необходимость в близости, доверие ли или в кои-то веки признание друг другу и себе. Они словно летели вниз, как снежинки во время морозной метели, теперь уже вместе, держа друг друга за трясущиеся руки.       Так бы и стояли эти взрослые дети, деля между собой одиночество и холод, если издалека не послышался бы знакомый голос, наугад окликающий двух людей. Ханджи вдруг дёрнулась, словно ребёнок, которого застали за поеданием чего-то запрещённого, и неловко поправила костюм. Леви же до хруста сжал челюсть, чтобы не выругаться бранными словами вслух. Бросив колкий, убить готовый взгляд в полумрак, определил стоящего неподалёку Оньянкопона. Знал бы он сейчас, как сильно его ненавидят как минимум два человека в этой стране.       Щёки Зоэ вдруг покраснели, приобретая цвет её губ, когда она, заозиравшись, неуверенно протянула, пытаясь сгладить неловкое молчание:       — Подождите. А где дети?       Плевать ей было, где дети. Сейчас хотелось только того, чтобы он смотрел на неё таким взглядом всегда. И чтобы Оньянкопон исчез восвояси, не напоминая о своём существовании ещё как минимум до следующего утра.